Кощунство

Возбуждение заполняет его. Льется жидким электричеством по венам, забивает голову. Все тело словно в огне, угрожающем забрать последние крохи реальности с собой. Черно-белая полоса сливается в единый ком, обращается цветом под веками. Ибо даже не смотрит на написанные ноты, бездумно ударяя по клавишам. В голове эхом отражается чужое дыхание. Ибо не знает, раздражен ли Сяо Чжань. Но чувствует где-то самой последней крохой сознания, остальными же утопая в собственном желании, почти что высасывающем жизненные силы. Оно красочное и горячее. Манит, притягивает, словно самый сильный магнит во вселенной. Член больно упирается в ширинку, а Ибо продолжает мучать инструмент. — Стой, — Сяо Чжань взмахивает рукой, — о чем ты думаешь? Вопрос проносится мимо ушей. В мыслях Ибо этот голос томный, больше распаляющий, нежели готовый ткнуть в огрехи. Коих немало, зная допущенную несобранность. Раздражение скользит в каждом движении. В напряженных руках, чуть сведенных бровях. Ибо переводит на него опустевший взгляд и чувствует, как тело вновь прошивает волной жара, тягуче разливающейся по конечностям. Сяо Чжань сжимает пальцы на его подбородке, тянет, вынуждая посмотреть себе в глаза. Ибо сухо сглатывает. Остатки мыслей начинают вертеться лишь вокруг крепкой хватки. Столькими днями он грезил об этих пальцах. Гибких, сильных, одним своим видом готовых довести его до совершенно невменяемого состояния. Сяо Чжань резко выдыхает. Он молчит мгновение, так и не добиваясь ответа. Словно забыл или умудрился прочитать. Ибо не скрывает ни малейшего отголоска своих чувств. Он знает себя, и спрятать это цунами куда выше его сил. Молчание повисает в комнате. Оно не давит, лишь раззадоривает, заставляя картинки крутиться с огромной скоростью. Большой палец скользит выше. Сяо Чжань давит на нижнюю губу, гладит ее, словно это в порядке вещей. Ибо молчит и не двигается, он словно скован чужим очарованием и влиянием долгих бессонных ночей, пропитанных самыми непристойными образами. Хочется податься навстречу, прижаться ближе, сделать все то, на что хватало лишь его воображения. — О чем ты думаешь, Ван Ибо? — наконец повторяет. Говорит тихо, почти шепчет. Ибо прошивает дрожью от этого голоса и от желания, густеющего в чужих глазах каждую секунду, так похожего на его собственное. — О ком, — хрипло поправляет Ибо. Все происходит быстро, стремительно. Ибо даже не успевает вдохнуть, когда оказывается утянут в поцелуй. Движения жадные, поспешные. Голова идет кругом от прикосновения губ, от тонких пальцев, оттягивающих волосы, от горячего дыхания, которое они теперь делят на двоих. — Ты каждое занятие об этом думал, — Сяо Чжань склоняется к его уху, шепчет с небольшим надрывом, — бесстыдник. Он не спрашивает, он утверждает, а Ибо даже не намерен спорить. Сложные этюды по сравнению с длинными ногами и мягкими переливами голоса даже и близко не стояли, чтобы хоть немного занимать внимание Ибо. Теперь Ибо позволяет себе касаться. Провести по предплечью, до закатанных рукавов рубашки, ощутить чужую кожу, будто в первый раз. В первый раз без страха сделать лишнего, чтобы лишиться даже того малого, что у него было. Сяо Чжань же почти не шевелится, лишь рассматривает, едва-едва поглаживая кожу под пальцами. Но и этого хватает, чтобы возбуждение вновь сжало Ибо в своих тисках, таких крепких, что дышать трудно. В темных глазах играет что-то сродни насмешке, обернутой в пленку желания. Ибо не знает, хочет ли разворачивать ее, и просто смотрит, не решаясь зайти дальше. Его рука подрагивает на чужом локте, пальцы чуть впиваются в ткань. Он, кажется, хочет что-то сказать, но слов не находится, будто язык перестал быть родным. — Почему же так, Ибо? — Сяо Чжань чуть склоняет голову и едва заметно улыбается, — мне платят за уроки фортепиано, а не за твое растление. Как же быть? Сяо Чжань, наверное, и представить не может, сколько Ибо задавался этим вопросом. Каждый день и каждую ночь, когда только приходило время остаться наедине со своими мыслями. Как же быть и что делать. Ибо мучился каждый раз, но ответа так и не сыскал. — Вам нужны деньги? — голос глухой, словно совершенно чужой. После этого Ибо правда не представляет, чего ждать. Сяо Чжань цокает и отстраняется, но рук не сбрасывает. — Ибо, — он вновь смотрит в глаза, мягко накрывает ладони Ибо своей, поглаживает, — они здесь совсем ни причем. Он замолкает, будто подбирает слова. Всегда упрямый до каких-то сущих мелочей. Ибо привык и смирился с этой чертой. И то, что он думает всегда слишком много, Ибо тоже принял. Пропустил через себя, задержав в душе весь образ, сотканный из этих самых небольших черт. — Раз они ни причем, то что тогда? — Ибо поднимается, стискивая в руках чужую талию, — не я был первым, Сяо Чжань. — Ха-а, ладно. Сяо Чжань словно решает что-то для себя. Вот так одним махом, забывает о последствиях, не думает, что будет потом. В его глазах огонь вспыхивает метровой стеной, готовой спалить дотла. Ибо немного боится, но совершенно не жалеет. Внутренности жгутся предвкушением, оно буквально заполняет каждую клеточку, желая обернуться чем-то большим, чем простое ожидание. На чужих губах играет усмешка. Не злая, а какая-то такая, заставляющая Ибо дрожать внутри все сильнее. Сяо Чжань высвобождается из его рук и чуть сильнее, чем нужно толкает его к инструменту. Раздается характерный нестройный отзвук, когда задница Ибо оказывается на полосе клавиш. — Пока у нас идет время, отведенное на занятия музыкой, — усмешка на лице становится совсем уж хищной, что Ибо сглатывает сухим горлом, — мы и будем его соответствующе проводить. Сказать, что Ибо это не заводит, значит безбожно соврать, потому что член в его штанах скоро зазвенит. После поцелуя, он, конечно, не на это рассчитывал, но до поцелуя он вообще ни на что не рассчитывал. Разве Ибо был бы Ибо, если бы упускал даже маленькую возможность. — Чего расселся, — Сяо Чжань подцепляет горловину его джемпера и тянет на себя, разворачивая к фортепиано лицом, — так обращаться с инструментом — кощунство. Ибо покорно следует за руками. Смотрит на нечеткие линии, исписанные нотами, и совершенно не хочет о них думать. Сяо Чжань прижимается к нему со спины. Ведет носом от выреза на кофте до самой челюсти. По телу расползаются мурашки. Ибо чувствует каждый поднимающийся волосок вслед за выдохом, растекающимся по коже шеи. — Давай еще раз повторим то, что было на прошлом занятии, — Сяо Чжань жарко шепчет ему на ухо, прижимаясь сильнее и водя руками по животу, жаль только поверх джемпера. Признаться честно, с последнего занятия Ибо помнит лишь пару каких-то аккордов и свои липкие мысли, превратившие его мозг в разваренный кисель. Ибо касается пальцами клавиш. Перебирает их на автомате, делая все ставки на мышечную память. — Умница, можешь же, когда хочешь, — Сяо Чжань подбадривает, все так же обжигая дыханием ухо, и тянется к листам, чтобы перевернуть. Да, Ибо хочет, очень хочет, но не этот… эту… Да он бы сжег эти листы будь у него такая возможность. Из всего, что есть в этой комнате, он хочет Сяо Чжаня, который своим просто восхитительным телом явно дает понять, что Ибо не одинок в своих желаниях. Жар обволакивает, облепляет. Ибо с трудом выдыхает, чувствуя, как после манипуляций с листами Сяо Чжань остался все так же близко, не отодвинувшись ни на миллиметр. Пальцы дрожат, неловко скользят по клавишам, не в силах справиться с бурей, разрастающейся внутри. Ибо, кажется, слышит стук собственного сердца, и лишь где-то на отдалении — переливы нот. Ибо ударяет по клавишам. Звук хоть и далекий, но незнакомый, на этом моменте точно был другой. — Нет, Ибо, не тот аккорд, — томно говорит Сяо Чжань на ухо и обхватывает его пальцы своими, меняя положение, — ты берешь терцию фа бемоль, а тебе нужен малый мажорный септаккорд. Что? Что?! Ибо хочется выть. Он слышит голос, прекрасный голос, но почему он абсолютно ничего не понимает. Весь его мир сосредоточен на ощущениях и Сяо Чжане, которому точно нужно запретить так вести уроки. Для всех. Кроме Ибо. — Давай же, Ибо, — свободной рукой Сяо Чжань все же забирается под этот злополучный джемпер, оглаживает неровно вздымающийся живот, — у тебя так хорошо получалось. Ибо пробивает на стон и он цепляется за верхнюю крышку, совсем рядом с подставкой для нот. Тело дрожит от переизбытка ощущений, ноги ватные, готовые подогнуться в любой момент. Он невольно стискивает вторую руку тоже. Фортепиано издает жалобный фальшивый звук, а Сяо Чжань цокает, оттаскивая Ибо от инструмента. За долю секунды хлопает крышка, и задница Ибо оказывается на прохладной лаковой поверхности. — Доигрался, — шипит Сяо Чжань и исчезает за дверью. В комнате становится оглушающе тихо. Ибо пытается успокоить дыхание и привести сердцебиение хотя бы близко к нормальному, но выходит плохо. Он выводит бездумные узоры на темном дереве, но голова пульсирует самыми разными мыслями. Они мелькают цветной мишурой, опутывают, но так и не дают себя понять. Сяо Чжань возвращается. Его вид мало поменялся за то время, что Ибо сражался с самим собой. Даже дыхание осталось настолько же сбитым, если не больше. — Удобно? — Сяо Чжань кивает на фортепиано, — придется еще так посидеть. Он оказывается близко-близко, что, кажется, даже глаза не могут взять его в фокус, и мягко целует, вжимая спиной в жесткий деревянный каркас. Ибо так хорошо, что, кажется, внутри что-то лопается, разливается горячим и невыносимо приятным. Поцелуй короткий, Ибо едва ли вновь успевает почувствовать вкус чужих губ. Сяо Чжань не отстраняется, касается губами ниже. Челюсть, подбородок, шея. Ибо запрокидывает голову, жмется ближе. Его пожирает изнутри страсть, она грызет своим пламенем выход наружу, чтобы укрыть собой все вокруг. Крышка узкая. Ибо неловко ерзает, чуть скатываясь по гладкой поверхности, но все равно остается на ней, упираясь в чужие бедра. Сяо Чжань гладит его спину, заползает пальцами под пояс джинс. Его дыхание все еще дразнит шею, отдается колкостью по рецепторам. Ибо прикрывает глаза, не в силах справится с увиденным. Сяо Чжань, склонившийся над ним, его касания, самые настоящие, жаркие. Это все куда больше того, к чему он был готов когда-либо. Джинсы становятся чуть свободнее. Сяо Чжань едва касается налитой плоти сквозь ткань белья и после тихого «обопрись на спину» стаскивает с него все. Прохлада облизывает влажный член, а спина чуть ноет из-за жестких выступов за ней. Сяо Чжань смотрит пару секунд темными глазами на поблескивающую головку и подтягивает джемпер, молчаливо прося подержать. Ибо стискивает зубы на ткани, с совершенным неверием смотря, как Сяо Чжань опускается перед ним на колени. В ушах шумит, кровь бушует как безумная, отбивая пульс под громадным давлением. Свою кровеносную систему Ибо обязательно пожалеет, но когда-нибудь попозже, когда его мысли не будут забивать одни невыносимо красивые губы с очаровательной родинкой, которую не видно из-за его члена. Сяо Чжань медленно скользит по стволу, погружая его в жаркий плен рта. Неспешно очерчивает венки, пробует на вкус. Ибо дрожит. Он не знает, от чего больше. От удовольствия, пробегающего до самой макушки, такого яркого и поглощающего, или от усилий, что он прилагает. Кажется, у него зудят пальцы в желании зарыться в темные волосы или собрать тонкую полосочку слюны, успевшей стечь из уголка почти до самого подбородка, но он не может. Кожа влажная, кажется, что она снова и снова покрывается испариной, заставляя Ибо вновь и вновь скользить по гладкой и темной поверхности. Меньше всего хотелось бы съехать с этой злополучной крышки прямо на Сяо Чжаня. Ибо перетирает несчастный джемпер зубами, выдыхая стоны в него же. Сяо Чжань так увлечен, кажется, даже бормочет что-то. Ибо, наверное, все бы отдал, чтобы понять, что именно, но вибрации, добирающиеся до члена, выбивают последние крохи сознания, ответственные за осознание окружения. Сяо Чжань выпускает его изо рта. Собирает тонким пальцем ниточку слюны и невесомо скользит по стволу. Скользит ниже, дотрагивается до яичек, затем до напрягшихся мышц. Ибо распахивает глаза. Сяо Чжань выглядит слишком хорошо с припухшими губами и совершенно невменяемым взглядом. Он смотрит, словно ждет, лишь мягко поглаживая пальцем вход. Ибо с усилием кивает. Тело не слушается, совершенно неповоротливое из-за прилива желания, звенящего, кажется, как застывший металл. Сяо Чжань встает, умещается между его ног. Теперь Ибо боится соскользнуть куда меньше, но все равно откидывается на инструмент спиной. Подставка больно впивается под лопатки, сбоку видятся белые пятна — исписанные листы падают к ногам, остаются на крышке, похоже, не в силах наблюдать творящийся разврат со своего места. Смазка прохладная. Сяо Чжань гладит его покрывшиеся мурашками бедра и продолжает растягивать податливые мышцы. Из горла вырываются стоны. Ибо ерзает и ерзает, не имея представления, как устроиться удобнее. Его коробит от контраста. С одной стороны — Сяо Чжань, мягкий и осторожный, останавливающийся на каждый его болезненный вздох. С другой стороны — бездушная пианина, которая просто не может понять, что не обязательно так впиваться во все, что к ней прикасается. — Долго еще, — Ибо едва ли вопросительно хнычет, вновь ерзает, сжимаясь на пальцах и, кажется, чувствуя каждую фалангу. Сяо Чжань молчит, лишь вытаскивает пальцы и тянет на себя, помогая слезть с фортепиано. Только полноценно коснувшись пола, Ибо понимает, как ноют его мышцы, проведшие столько времени в напряжении. Сяо Чжань вновь толкает его к инструменту и входит плавным толчком. Внутри немного жжет, мышцы растянуты до предела. Пальцы вновь до побелевших костяшек впиваются в гладкое дерево. Ибо кажется, что под ними что-то скрипит. Да какая разница теперь уже?! Сяо Чжань толкается в ровном темпе, не быстром, но сильном, заставляющем Ибо считать перед глазами. Что считать? Он уже сам по себе комок ярких клякс и ощущений. Это и тянущее чувство от члена, растягивающего чувствительные стенки, и возбуждение, клубящееся внизу живота и постепенно расползающееся по всему телу, тяжелое, придавящее немногим позже. И даже боль, но уже в бедрах, все от той самой бездушной пианины, усиливающаяся на каждый толчок. Сяо Чжань стискивает пальцы на его талии, Ибо почти мечтает, чтобы там остались отпечатки, он хочет сходить с ума от этого и завтра, и послезавтра, и еще много-много дней. Чтобы помнить касания, вспоминать хриплое дыхание, долетающее до его слуха прямо сейчас. Ритм ломается, Сяо Чжань сбивается, толчки выходят рваными, но, кажется, даже более сильными. Ибо совершенно бесстыдно скулит, чувствуя, как близится марево оргазма. — Давай… — слова Сяо Чжаня тонут в финальном стоне, пока он сам утыкается в лопатки и оборачивает ладонь, вокруг члена Ибо. Этого хватает, чтобы белесые капли попали на темное дерево, и Ибо рухнул туда же. Сяо Чжань не дает ему лечь полностью и вновь тянет на себя. Его объятия нежные и приятные, Ибо утыкается ему носом в шею и не хочет отпускать. Эйфория постепенно отпускает, а тело наливается болью словно заново. — Какого хрена, Сяо Чжань? — Ибо чувствует, как он ведет по полоске под лопатками. — Мечтал тебя трахну… — Для этого есть кровать. — Есть, но какой же там урок можно провести? — Сяо Чжань еле сдерживает смех, пока у Ибо надуваются щеки. И все же в ответ на молчание он добавляет: — Ну же, Ибо, — клюет в щеку, — поцелую, и все пройдет. — Ладно, только каждую полосочку. Сяо Чжань кивает, а Ибо чувствует себя самым счастливым человеком на свете. Кажется, его душа готова спеть несколько романсов про любовь.