Odi et amo

      Рикс ненавидел всё, что связано с насилием. Ненавидел клириков, принуждение, собственное рабское положение, бои. Слава не была тем, что достаётся легко; ради неё нужно было убивать невинные жизни на радость патрициям Нового Рима — убивать невинных людей на радость людям, в которых не осталось ничего человеческого. Но слава была призрачным ключом к свободе.       Либо убьёшь ты, либо убьют тебя. Приходилось вызывать в себе ярость и чувство ненависти, чтобы осмелиться поднять руку на трепещущее тело очередной жертвы под визги трибун, желавших хлеба и зрелищ. Чем не наркотик для неокрепших душ молодых аристократов? С юности зрелища вызывали у них привыкания, после чего они хотели всё больше, всё изощрённее, всё кровавее. Их уже не трогало то, как Рикс вонзает острый кинжал в сердце жертвы, как свежая кровь брызжет во все стороны, окрашивая песок арены, как то, что было живым, становится мёртвым, и как сам Рикс, чувствуя некоторое раскаяние перед жертвой, падает на колени, хватаясь руками за голову, и припадает к хтонической земле, будто принося ей очередную жертву, смешивая собственную кровь, пот и скупые слёзы с кровью павшего соперника. Всё это аристократы воспринимали как обычное развлечение, не чувствуя, как черствеют их души и как ничтожно мало начинают для них значить чужие жизни среди пёстрой ленты пурпурных тог, дорогих вин, приёмов, симпозиумов и плотских удовольствий.       И только у одного из них сжималось сердце при виде чужих страданий.       Лабель ненавидел систему. Ненавидел это странное деление на рабов и господ. Не понимал, почему гладиаторские бои так нравятся патрициям. И ненавидел себя за то, что ничего не мог с этим поделать. Да, он не был рабом, не был гладиатором, вынужденным сражаться за свою свободу и достоинство. Достоинство у него было по праву крови, этого у сына Кассия Флавия не отнять. Настоящая свобода — свобода от предрассудков — Лабелю могла только сниться. Да и существует ли она? Молодой Флавий чувствовал себя марионеткой общества, статуса, престижа фамилии.       Лабель был тем самым лучом света в тёмном кровожадном царстве. Слишком благородным, слишком добрым, слишком человечным. Рикс внутренне отмечал его схожесть с незаметным дуновением свежего ветра в душной комнате. Разлучить их — всё равно, что перекрыть воздух.       Но это для аристократов Лабель незаметный. Они в основной массе эгоистичны и обращают внимание только на деньги и развлечения. Рикс же приметил статного темноволосого юношу с первой их встречи. Лабель был не таким, как все. Проницательный взгляд глубоких серых глаз обжёг кожу и навсегда впечатался в сердце. Рикс каждый раз искал его в толпе на трибуне и находил. И каждый раз, как в первый, по коже пробегали мурашки, а крики зрителей приглушались, будто бы никого, кроме Рикса и Лабеля, не было во всей галактике.       Рикс лежал на арене ничком, переживая очередную победу с горьким послевкусием. Довольные патриции покидали амфитеатр, оживлённо обсуждая представление, за которое один из рабов заплатил жизнью, и от крови его Рикс отмоет руки, но не отмоет душу. Небольшая царапина на боку, которую нанёс несчастный соперник перед смертью, слегка кровоточила. Моросил лёгкий дождь.       «Пустяки эта царапина, — думал Рикс, — к вечеру зарубцуется, а через неделю останется едва заметный шрам — последняя память об убитом пареньке, чьё тело лежит подле меня. Его, кажется, звали Марсий. Вот, о ком грустить надо. А, может, у меня даже и шрама не останется». — Рикс, — тихий голос Лабеля вывел его из раздумий. — Ты в порядке? — Да, — повернулся юноша. — Ты ранен? — Не критично.       Лабель помог гладиатору подняться. Тяжёлые доспехи жалобно звякнули. Риксу хотелось поскорее их снять. Но оставалось ещё одно дело. Рикс подошёл к Марсию, смотревшему в небо широко раскрытыми глазами, и положил ему в рот монетку. Древний обычай за упокой души. Лабель осторожно закрыл умершему веки. — По крайней мере, он теперь в лучшем мире. Более совершенном и справедливом, чем наш, — философски заметил Лабель. Рикс молча кивнул.       Дождь усиливался. Юноши отнесли тело Марсия под навес, и Лабель распорядился о том, чтобы беднягу похоронили, как свободного человека.       Небольшие термы в личных апартаментах Лабеля были местом, где сын ланисты и гладиатор по вечерам смывали с себя кровь, грязь и смерть минувшего дня. Рикс любил расслаблять уставшие мышцы в тёплом бассейне, любуясь обнажённым стройным телом Лабеля, готовящего целебную мазь для заживления ран.       Лабель любил Рикса за то, что перед ним можно быть самим собой. Можно обнажить хоть душу, хоть тело, и Рикс примет его таким, каким он есть, будет восхищаться им. И не потому, что Лабель патриций и сын ланисты. Риксу вообще плевать, кто он. Он будет любить его просто потому, что любит. Просто потому, что они оба в первую очередь — люди.       Рикс любил Лабеля за красоту души. Но такая красивая душа просто не могла обитать в несовершенном теле. Каждый раз Рикс невольно сравнивал красоту Лабеля с красотой мраморных античных статуй, выполненным по всем канонам идеалов. Но куда им до Лабеля? Лабель всё равно совершеннее. Лабель живой, стоит перед ним, из плоти и крови, его кожа благоухает маслами, и хочется вбирать в себя этот аромат, целовать каждую клеточку его прекрасного тела, зная, что душа его столь же прекрасна. Капли воды и эфирных масел стекали по острым ключицам, по груди, рельефному прессу, поджарым бёдрам, придавая аристократически бледной коже какой-то особенный блеск в серебряном свете звёзд далёких неизведанных галактик, и, будто две звезды, серебристые глаза Лабеля сосредоточенно смотрели в небольшой сосуд, в котором юноша смешивал ингредиенты для лечебного состава. — Спасибо, — сказал Рикс. — Сейчас настоится и будет готово, — Лабель шагнул в бассейн и сел на широкую ступень рядом с Риксом, опустив ноги в воду. Кожа его в тусклом свете казалась молочно-белой, по цветовой гамме теплее, чем мрамор холодных античных статуй. Кожу хотелось гладить, целовать, покусывать, чувствовать её теплоту и нарастающее напряжение мышц под ней.       Рикс осторожно провёл пальцами по предплечью Лабеля, ощущая упругие мускулы, по округлому плечу, затем, более уверенно по ключице, наслаждаясь тем, насколько нежной и шелковистой была там кожа, погладил острую выпирающую косточку. Лабель привстал на колени перед полулежащим Риксом, продолжавшим поглаживать его ключицу, плечо и шею, медленно припал губами к его губам, и этот почти платонический поцелуй будто стал для Рикса искуплением, очищая его от всего того, чем запятнала жизнь гладиатора. На минуту Лабель оторвался и посмотрел ему в глаза. Рикс замер, не отрывая руки от кожи Лабеля. Уголки губ молодого Флавия слегка поднялись вверх, образуя хитрую полуулыбку.       Рикс понимал, что она предвещает, и кивнул, отдаваясь удовольствию. В глазах Лабеля зажёгся огонёк, он снова поцеловал Рикса, на этот раз уже не так целомудренно, а тёплая изящная ладонь юноши с тонкими длинными пальцами, поглаживая, накрыла кисть гладиатора и прижала к ключице. Рикс знал, что эти пальцы умеют многое. Одновременно с этим другая рука принялась массировать шею, мощную грудь Рикса, затем, обводя соски, опустилась ниже, медленно скользнула по кубикам пресса и обхватила твердеющий член у основания, прошлась по всей длине, помассировала головку. Рикс выдохнул, освободил руку и коснулся ею плеча Лабеля, провёл ниже и, чувствуя, как его член упирается в бедро гладиатора, обхватил его и почувствовал, как Лабель толкнулся в руку.       От наплыва чувств становилось всё тяжелее сохранять равновесие, устроившись на ступени, пусть и широкой. Не сговариваясь, юноши оторвались друг от друга, чтобы переместиться на небольшую кушетку у окна. В висках у обоих стучало от возбуждения. Рикс уложил Лабеля, устроившись сверху, припал губами к губам, задыхаясь и целуя так жадно, как будто эти поцелуи заменяли ему воздух. Лабель выгнулся, прижался к Риксу, отвечал на его ласки, и через кожу гладиатор почувствовал, как неистово бьётся его сердце, словно птица в клетке.       Руки Рикса продолжали исследовать прекрасное тело Лабеля, такое родное, но при этом каждый раз был как первый, особенно, когда Рикс начинал растягивать тугие мышцы снизу. Лабель грациозно закинул ноги на плечи гладиатора. С губ аристократа сорвался тихий стон, который окончательно вырвал Рикса из реальности. Был только плеск воды в бассейне, звёздный свет, тихая ночь и Лабель с томными серыми глазами, светившими для Рикса ярче любой звезды. Были ещё запахи масел, трав, ночной прохлады, но больше всего Рикса сводил с ума запах близкого тела Лабеля. Внутри него было горячо и узко. Лабель глухо стонал, запрокинув голову, Рикс ритмично двигался в нём до тех пор, пока оба их тела не пробила приятная дрожь, а мир для них не рассыпался на тысячи звёзд, комет и метеоров, чтобы затем возродиться заново, как будто Рикс и Лабель стали друг для друга эпицентром новой вселенной…       Утренняя заря обозначилась тоненькой розовой полоской на горизонте, там, где небо сливается с морем, на которое выходило окно личных терм сына ланисты Флавия. Рикс сидел в бассейне, откинувшись на бортик, и смотрел на море. Ещё тёплая вода приятно обволакивала кожу и даже не щипала вчерашнюю рану. Лабель сидел рядом, положив голову на плечо Рикса. — Я люблю тебя. Ты даёшь мне чувствовать свободу, которую у меня отняли, и я нахожу её в тебе, — сказал Рикс. Лабель поцеловал его плечо и тихо ответил: — Я тоже люблю тебя. Ты похож на бескрайнее море. И даёшь надежду, что мы когда-нибудь снова станем свободными.