Женское счастье

Сьюзан Вудингс уверенно проворачивает в замочной скважине ключи — два раза по часовой стрелке. Они игриво звенят у нее в руках, пока та кладет их в карман своей куртки, не слишком теплой и не слишком легкой, и потому идеально подходящей для первых апрельских дней в промозглом Брайтоне. Она медленно идет по темному коридору и по пути нащупывает в кармане ключи от машины, уже предвкушая дома ужин из разогретой в микроволновке курицы и теплого «Эрл Грея» с молоком. Подошва её вычищенных ботинок немного скрипит, одиноким эхом разносясь по помещению, и Сьюзан понимает, что здесь кроме нее наверняка никого уже нет. Скорее всего, строители уже закончили делать плитку в уборной и ушли, собрав инструменты в свои тяжелые чемоданчики, а другие сотрудники и не приезжали вовсе. Ведь, как-никак, до грандиозного открытия ресторана оставалось всего ничего, и каждый рабочий мог позволить себе расслабиться, даже включая мистера Уолтена и мистера Кранкена, которые вечно мучились здесь со своей бумажной волокитой. Но Сьюзан не приехать сегодня не могла — исправность ее механизмов еще стояла для нее под сомнением. Наручные часы показывают ровно восемь вечера, а значит очередной день усердной работы для нее на сегодня был точно завершен. Сьюзан толкает тяжелую прозрачную дверь, ведущую на улицу, и оттуда сразу же веет весенней свежестью и обдает легким дуновением ветерка, который приятно скользит по лицу и вздымает каштановые пряди ее волос. На улице безлюдно и так темно, что первые звезды уже начинают показываться на небе вместе с красавицей-луной. Она, как надкусанный кусок сыра, белеет нечетким месяцем за пеленой бледных облаков. Машина тут недалеко — где-то среди редеющих рядов чужих автомобилей. Сьюзан всегда паркуется в одном и том же месте, так что находит ее теперь без особого труда. Но, прежде чем дернуть ручку автомобиля, в шуме вечерней улицы она распознает стук чьих-то каблуков. Внезапно слышит: — Сьюзан! Сьюзан, как хорошо, что ты здесь. И притихает, бегая глазами по парковке. Голос доносится откуда-то со стороны и кажется знакомым. Сьюзан поворачивает голову и пытается что-то высмотреть в темноте, но видит лишь расплывчатый силуэт человека, который несмело двигается на нее. — Сьюзан! Это, видимо, женщина, какая-то совсем худая и хрупкая, с дрожащим голосом и усталой походкой. Когда она выходит в свет уличного фонаря, становятся различимы черты ее лица, и Сьюзан, наконец, ее узнает. — Линда? Что ты здесь делаешь? - взволнованно спрашивает она, снова оглядывая женщину с ног до головы. Линда была женой мистера Кранкена, с которой они так редко виделись и которая всегда так тяжело смотрела в пол, отводя взгляд, подпирала рукой подбородок, когда задумывалась, фальшиво улыбалась и красила губы помадой, которую советовали модные журналы. И было в ней что-то печальное, в этой Линде. Сьюзан однажды видела, как она расчесывала свои русые пряди пальцами, сидя перед маленьким туалетным столиком из темного дуба, и этого момента ей, наверное, уже не забыть. — Я… Сьюзан, здравствуй, - говорит она сбивчиво, сжимая пальцами свой рукав. - Пожалуйста… Пожалуйста, скажи мне… Она одета в красивое весеннее пальто и кутается в него с каким-то болезненным усердием, словно его гладкая подкладка из сатина ее совсем не греет. Вдруг ее губы напряженно кривятся, и тонкая дорожка слез размазывает по щеке черную тушь, скатываясь вниз. Сьюзан только сейчас замечает в ее руке носовой платок с какой-то вышивкой, свернутый в ладони неаккуратно, словно клочок бумаги. Линда поспешно стирает им слезу и жалобно всхлипывает. — Господи! - слегка сбитая с толку Сьюзан делает в ее сторону уверенный шаг. - Линда, что случилось? А Линда не отвечает, будто бы и не слышит вовсе; она просто не может ответить, а только прячет лицо в ладони и судорожно дышит. Сьюзан почему-то на ум приходит тот день, когда они впервые встретились. Это было около полугода назад, когда мистер Кранкен все-таки уговорил Сьюзан прийти к ним на ужин вместе с мистером Уолтеном и его женой. За столом с ней говорили тепло и приветливо: «Ну не называй же меня так официально, зови просто Феликс!» - советовали ей, а она в ответ: «Простите, мистер Кранкен», или «Передайте, пожалуйста, соль, мистер Кранкен». По белоснежной выстиранной скатерти было раскинуто множество разных блюд, а в самом центре над салатами и закусками гордо возвышалась курица, через которую Сьюзан и приходилось бросать свои заинтересованные взгляды на жену своего начальника, которую она такой совсем не представляла. Она ее, можно сказать, вообще никак не представляла — Сьюзан казалось, что у мистера Кранкена не может быть никакой жены. Джек был к Сьюзан добр, а Розмари вообще относилась к ней как к родной. Одна лишь Линда вела себя отстраненно: сидела тихо и старалась излучать хотя бы мнимую доброжелательность. С первого взгляда можно было и впрямь подумать, будто она была самым счастливым человеком на Земле. «Как там, к слову, механизмы, Сьюзан? Управитесь ведь до лета?» - спрашивали у нее, а потом кто-то говорил: «Феликс, да ладно тебе, мы же не на работе». Потом опять: «А как там ваши малыши?», «Замечательно, Софи вот совсем недавно отличилась в школе…», и так разговор утекал и утекал куда-то, пока по бокалам разливалась уже не первая порция полусухого вина из подарочной упаковки. Но в тот день Сьюзан показалось, что Линда — самое несчастное создание, которое ей доводилось видеть. — Извини, пожалуйста, - бормочет Линда и мнется с ноги на ногу. - Я ничего не могу с собой поделать, мне просто… — Что такое? Почему ты плачешь? - Сьюзан, немного сомневаясь, сочувственно берет ее за предплечье, ведь видит: Линда выглядит просто ужасно. — Извини… А Феликс был на работе? - говорит она с трудом, вжимая голову в плечи и еще сильнее кутаясь в пальто. - Скажи, он вообще приезжал сегодня? Сьюзан быстро все понимает. Ох, этот Феликс, который каждый четверг проносит в офис очередной бутылек «Джек Дэниелс» во внутреннем кармане кожаного портфеля, который уходит с работы то очень рано, то почти под ночь, заворачивая из парковки на дорогу то влево, где дом, то вправо, где ближайший бар, и который даже на том злосчастном ужине держал лишнюю бутылку вина возле ножки стола, а потом подливал себе в стакан, думая, что никто не видит… Ох, этот Феликс. — Прости, Линда, его сегодня не было… - говорит Сьюзан сбивчиво, сожалея о том, что ей нельзя соврать. - Что-то случилось? Наверное, из-за долгого плача ей совсем сложно разговаривать, и она выдавливает из себя слова с большим, отчаянным усердием. — Он пообещал, что… Что придет сегодня к ужину. Он пообещал мне, что придет, и вот он опять не пришел… Я не могу дозвониться до него. Боже, прости, я не должна тебе этого говорить, но… Линда с усердием сжимает губы, и Сьюзан приглядывается к ее лицу: коралловая помада размазана, под глазами чернеют не стертые платком разводы туши, а брови жалобно сдвинуты кверху. Странно, но Линда в слезах выглядит так естественно, словно это и есть ее обычное состояние. Наверное, видеть ее улыбку для Сьюзан было бы гораздо непривычнее. — Нет, все в порядке, - Сьюзан торопится сказать ей что-то хорошее. - Я все понимаю… Так что такое? Он пропал? Не отвечает на звонки? Линда всхлипывает и кивает головой, стирая платком очередную мокрую дорожку. — Такое бывало раньше? - спрашивает она самым добрым своим тоном, но, кажется, вместо этого задевает Линду за самое живое. Её нижняя губа слегка трясется — она явно сдерживается изо всех сил. — Я… Разумеется, я привыкла, что он… Выпивает. Я привыкла, что он засиживается на работе до самой ночи, но чтоб вот так… Линда будто бы выскабливает из себя эти слова с большими, большими усилиями, а потом сморкается и делает глубокий выдох. — Я не знаю, где его искать. Я просто знаю, что он пьет. Где-то, но не дома. Я устала, Сьюзан, я так устала… Я не могу больше делать вид, что у нас все нормально. Я не должна… Я не должна тебя в это впутывать. О, как я устала! Линда прячет лицо в ладони и снова плачет — Сьюзан и не знает, чем ей помочь. Она кладет свободную руку ей на спину и слегка гладит по плечу, расправляя рукой складки пальто. Она колеблется и сомневается. Какой же несчастной все-таки выглядела эта Линда! Ее словно тронешь рукой легонько, и она содрогнется от нестерпимой боли; только дунет прохладный ветер, и она тут же зайдется в приступе сильного кашля. Сьюзан даже сквозь бежевое твидовое пальто видит, как она похудела с их последней встречи, и как бледно ее грустное личико в слабом свете фонаря. На парковке крепчает ветер, обдавая ноги промозглым холодом. Небо с каждой минутой становится еще более иссиня-черным, а по дороге у парковки начинает разъезжать все больше машин: все спешат с работы домой. Линда вдруг всплескивает нежными руками. — Сьюзан, я скажу тебе, - она смотрит уже не устало и отчаянно, а пронзительно и злобно, заставляя чувства Сьюзан в очередной раз смешиваться. - Я скажу тебе… Я сегодня встала пораньше, встала ни свет ни заря, приготовила кофе на двоих и яичницу с беконом, поставила на стол, а потом проснулся Феликс… Он показался мне бодрее обычного, я так обрадовалась, что он вчера не пил, раз уж так легко проснулся. Я сказала ему: «Доброе утро, Феликс», а он ответил мне: «Доброе утро, как вкусно пахнет!»… Мы сели за стол, мы выпили вместе кофе, и хоть я и не надеюсь уже вовсе… Ну, как сказать… Я не надеюсь, что он прекратит делать это, но тогда.. у меня что-то затеплилось в груди, как будто все еще может поменяться. Как будто прямо сегодня он возьмет и бросит пить! Линда все еще прикладывает к щекам платок, но уже как-то по другому. — Я подумала об этом, - продолжает она, - а потом сказала уже просто из любопытства, чтобы он приходил с работы пораньше. Я правда понадеялась, что хотя бы сегодня у нас все будет как у обычных людей, что он приедет с работы, повесит куртку на крючок, сядет за стол, закатает рукава, а там… Я приготовила гренки, Сьюзан! Я, представь себе, и правда подумала, что Феликс придет к ужину!.. Линда замолкает, задумавшись, и Сьюзан несмело говорит: — А… А он что? — Ничего! - это слово выходит из ее легких болезненно и надрывисто. - Он ушел с утра куда-то, и его все еще нет! Он пьет или забыл про меня, или все вместе… Ему на меня плевать. Он готов что угодно сочинять, как угодно отговариваться, но черт возьми… Господи, я терплю это каждый день и продолжаю надеяться на что-то! Я глупая, я такая глупая! — Ты что, Линда?.. - подается Сьюзан вперед и уже готовится произнести, по ее прикидкам, подходящие слова, но Линда вдруг, стиснув зубы и резко утерев с раскрасневшейся щеки слезу, перебивает: — Господи, какая же жалкая у нас жизнь! Какой же глупой я кажусь себе, когда в надеюсь, что все еще сможет измениться! Ему все равно, ему настолько все равно, что это даже не удивляет… Это все уже как в порядке вещей, как почистить зубы — видеть его пьяную рожу, желтую, как у мертвеца, и эту спиртную вонь вокруг, по всему дому… У меня нет проблем, Сьюзан, у меня нет ни одной проблемы, кроме этого… этого запойного… — Линда… — Нет, не говори мне ничего! - хмурится она, как зашуганная кошка. - Как же я ненавижу все это, жизнь, этот чертов брак, себя, Феликса! И на что я только потратила свои лучшие годы, Сьюзан, где же моя молодость и мои надежды?.. Я уже не могу, я не могу это терпеть, я просто… Сьюзан увлекает ее в свои неловкие объятия, и Линда утыкается носом ей в шею, продолжая всхлипывать беззвучно и устало. Они стоят на парковке совсем одни, и лишь неподалеку машины шуршат колесами о дорогу. Сьюзан совершенно не знает, что будет правильнее сделать и что лучше сказать, ведь только сейчас она осознает, что сказать ей толком и нечего. Линда льнет к вздымающейся груди Сьюзан мокрой щекой и приглушенно всхлипывает. Проходит минута, две, пять, а она все стоит и сжимает бледными пальцами рукава кожаной куртки Сьюзан и выдыхает той куда-то в ключицу. Русые волосы Линды щекочат ее подбородок, а у сердца чувствуется тяжесть чужой головы. — Я не знаю, что мне делать, - говорит она и, выдержав какую-то ломаную нелепую паузу, слегка выпрямляется и смотрит в глаза Сьюзан так пронзительно, что внутри что-то опрокидывается. — Я тоже не знаю, - честно признается Сьюзан, лишь бы не молчать. Повисает тишина, и Линда все никак не отрывает от нее взгляда, пытаясь что-то высмотреть в ее растерянных глазах. Зрительный контакт ощущается неуютным, но как будто бы необходимым. — Прости, что тебе пришлось это увидеть, - выдыхает Линда, и наконец отворачивает голову куда-то направо, окидывая взглядом заснувший ресторан. Ее лицо, красное и изнеможденное, в свете фонаря кажется неестественно худым, и словно на глазах ее изящные скулы тают, превращаясь в болезненно впалые щеки. Ее взгляд снова опускается вниз, к пыльному асфальту. — Нет, тебе не надо извиняться, - бормочет Сьюзан, подбирая слова. - Все нормально, я думаю имеет смысл иногда, ну… Сама понимаешь, рассказать кому-то, да и потом… Сьюзан вдруг осекается, чувствуя на щеке холодное прикосновение дрожащих губ. Робкий поцелуй сломленной женщины горчит и обжигает. — Линда… - произносит сбитая с толку Сьюзан. - Линда, куда ты? Линда, отстранившись и испуганно потупив взгляд, делает несмелый шаг назад. Потом еще один и еще. — Спасибо, Сьюзан, - говорит она, и на свету, кажется, снова блестит ее слеза, скатывающаяся вниз по щеке. Она все так же натягивает на плечи свое спадывающее пальто, так же нервно поправляет прическу, но в ее движениях читается что-то еще, едва уловимое. — Линда, подожди! - зовет её Сьюзан, но та не отвечает, в последний раз окидывая ее усталым взглядом и растворяясь в тени парковки и рядах вычищенных машин. Сьюзан еще пару мгновений смотрит ей вслед, не решаясь пошевелиться. До нее еще какое-то время доносится стук ее низких стертых каблуков и отголоски всхлипов, а потом они плавно обращаются в небытие. Ветер крепчает, а небо затягивает густая пелена облаков. Собирается дождь.