Как звучит тишина

      В комнате Регулуса обычно тихо, но никогда — настолько. Они, Блэки, шумные. У них громкие голоса для громких слов, тяжёлые шаги, предупреждающие о появлении королей, и общая привычка производить разные звуки разными способами: постукивая пальцами, подёргивая ногами, похрустывая костяшками. То, что Блэки называют тишиной, на самом деле не тишина. Всегда есть белый шум. Всегда есть звуки, которыми они заявляют о себе.       Беллатрикс — Блэк, но она знает, как звучит тишина на самом деле. Знает, как звучит ничего. Она знает, потому что на войне ты либо учишься быть тихим и незаметным, либо умираешь. Не то чтобы здесь был реальный выбор. Беллатрикс не боится смерти, но она — лучшая среди людей Тёмного Лорда, и ей просто нельзя умирать раньше времени.       Но она не боится смерти. Нисколько.       Не боится.       Во всяком случае, не своей.       Потому что в комнате Регулуса тихо по-настоящему, — замерли декоративные скелеты птиц, погасли свечи, пропали лица с вырезок, — и ей страшно. Так страшно, что она сама не издаёт ни звука, словно сидит в засаде. Было бы только, кого ждать.       Ещё вчера — было.       А сегодня под именем Регулуса Арктуруса Блэка на семейном гобелене появился год его смерти. Текущий год. Беллатрикс — вторая, кому сообщили об этом. Сразу после отца, без которого Орион не справился бы с истерикой Вальбурги.       У Беллы тоже был срыв, даже хуже, чем у тёти Вэл. Но не сразу. Сначала она держала себя в руках, чтобы не ошибиться при проверке наложенных на гобелен чар. Ведь, может, произошла ошибка, может, Регулус на самом деле не умер, может, она не потеряла последний шанс спасти его…       Гобелен был в порядке.       Беллатрикс — нет.       Она аппарировала в лес, где позволила эмоциям и магии взять верх; она кричала, крушила, уничтожала и снова кричала. И плакала. Белла годами теряла и скорбела, но так давно не плакала, что почти забыла, каково это. На войне нет места слезам. На войне не оплакивают умерших — за них убивают и побеждают. Но Регулусу, в отличие от многих, не нравилось убивать. Ему не нравилось, когда убивала Белла. Он бы не хотел такой скорби.       Поэтому весь свой гнев и всё своё отчаяние Беллатрикс отдала лесу. Обессилев, она вернулась на Гриммо. Дом встретил её блэковской тишиной: на стене тикали часы, в камине потрескивал огонь, наверху печальный Кричер вытирал пыль.       С тех пор прошёл час. Или два. По ощущениям — десять, но больше двух быть никак не может. Она бы не выдержала больше двух часов страха, и Беллатрикс просто в ужасе.       Оказывается, она действительно боится смерти. Не своей, конечно. Никак нет.       Своих любимых.       И, Мерлин, она так любила этого ребёнка…       В ней больше нет горя и сожалений. Всё осталось в лесу, сожжённом пламенем боли час или два назад. Слёзы высохли. Свирепый огонь угас. Она вернулась на Гриммо, ничего не чувствуя; зашла в комнату Регулуса, легла на его кровать, прислушалась. Услышала настоящую тишину и испугалась.       Регулуса больше нет. Белла не смогла его спасти и даже не поняла, от чего спасать. До сих пор не понимает, если честно — и это тоже страшно.       Но дело не только в этом.       Регулуса больше нет, а значит, у вечного рода Блэк не осталось наследника. Сириус, может, и не вычеркнул себя с концами, как когда-то Андромеда, но он не вернётся. Слишком похож на неё, чтобы возвращаться, даже если однажды захочет — и величию Блэков через несколько десятков лет придёт конец из-за того, что люди зовут блэковской гордостью. Они будут жить на страницах книг, на портретах, в историях и легендах, но никогда — взаправду. Если Нарцисса сумеет-таки родить, то всё их состояние с фамильными реликвиями отойдёт Малфоям; если же нет — то Пруэттам. Или Поттерам. Или Лонгботтомам.       От одной мысли об этом можно было бы ужаснуться пуще прежнего.       Действительно можно было бы.       Однако, кажется, отведённые ей два часа иссякли: Беллатрикс устала бояться. Для рода ситуация не безвыходная. Она сама родит наследника, если потребуется — не раньше, чем выиграет войну, конечно, но, может быть, однажды, при безусловной необходимости…       Для рода ситуация не безвыходная.       Для Регулуса — да.       И Регулус заслуживает, чтобы кто-то прежде всего думал о нём и только потом — о роде. Хотя бы сейчас. Хотя бы после его смерти.       Переполнившись решимости, Беллатрикс тянется к палочке и накладывает чары на птичьи скелеты-украшения. Они снова начинают двигаться, издавая тихие расслабляющие звуки. Как будто Регулус только-только зачаровал их, только-только похвастался своей разработкой. Это было — сколько? шесть лет назад? когда она ещё не стала Лестрейндж? — так давно, что с трудом верится. С тех пор птицы не покидали своего места, не умолкали ни на секунду, словно впитали в себя всю громкую суть Блэков. Кажется правильным возродить их. Кажется правильным не дать этой комнате погрязнуть в мёртвой тишине.       Регулус бы этого хотел.       И Регулус… мёртв.       Рано или поздно она поймёт, как с этим справиться.