Обмен по выгодному курсу

Колено болело адски. Каждый шаг отдавался яркой вспышкой, от которой мыщцы скручивало судорожным спазмом, перед глазами всё плыло, и приходилось со всей силы сжимать зубы, чтобы не выдать себя стоном. Давить на жалость, устраивать сцену из своего возвращения — ну уж нет. Гэвин терпеть не мог все эти сопливые штуки. А вот боль терпеть мог и терпел. Изо всех сил. В сустав будто бы вонзалось и проворачивалось раскалённое шило, ввинчиваясь всё глубже и глубже, пока Гэвин не перенёс вес на здоровую ногу. Тогда боль ослабила хватку и милосердно позволила хватануть воздуха перед тем, как снова вгрызться с новой силой. Десять шагов. Одиннадцать. Гэвин потел, но ему не было жарко. Холодный пот стекал по вискам под ворот куртки, вся спина, грудь и подмышки взмокли — хоть майку снимай и выжимай. Господи боже, он и не знал, что путь от тачки до холла такой длинный. — Детектив, позвольте?.. Ричард нарисовался справа, готовый помочь. Готовый, блядь, ко всему: подставить плечо, подать руку, может, даже подхватить Гэвина целиком и внести в офис, если понадобится. Он не смотрел на жестянку. Незачем было. Гэвин и так выучил обеспокоенно-укоризненное выражение, которое не сходило с лица Ричи все полторы недели, пока он валялся в больничке. Лучше бы пластик нудел или ругался, или шутки выдавал дурацкие — да что угодно было бы лучше, но Ричи молчал. И смотрел. Печально так, выворачивая ему всю душу наизнанку. Двенадцать. Тринадцать. Гэвин не мог выносить это дальше, не мог лежать и ничего не делать, не мог отвязаться от обеспокоенной жестянки, которая следовала за ним как тень, всегда на шаг позади, и смотрела, смотрела, смотрела невозможными глазами. Серовато-голубая радужка должна была, по идее, придавать Ричи отстранённо-прохладный вид, и иногда это и правда работало. На допросах, например. Четырнадцать… Пятнадцать. Да только вот суровую морду кирпичом Ричи старательно приберегал для избранных случаев, в обычном же состоянии его лицо редко покидала едва заметная улыбка, а глаза смотрели внимательно и как будто бы нежно — хотя откуда жестянке, созданной, чтобы лизать улики, анализировать места преступлений и догонять беглых преступников, знать что-то о нежности? — Я сам! — рявкнул Гэвин. Получилось слишком громко и зло, но колено пульсировало тупой болью, даже если он не опирался на больную ногу. Ричи отпрянул от него, и Гэвин тут же пожалел о своей несдержанности. Вот же блядство! Ладно хоть он выстрелить успел, а Ричи догнал и сцапал засранца. Ещё одним козлом на свободе меньше, ещё одним шрамом на Гэвиновой шкуре больше — могло бы быть и лучше, но в целом неплохой обмен. Почти равнозначный. Почти. Если бы не было так больно. Шестнадцать. Гэвин остановился и выдохнул сквозь сжатые зубы. Он не хотел замечать сочувственного взгляда дежурного на проходной, но как можно его не заметить? Он сделал ещё один шаг — семнадцатый — и дёрнул ручку двери, ведущей на лестницу. — Детектив, — мягко произнёс Ричи, но Гэвин оборвал его на полуслове. — Отъебись. Восемнадцать, девятнадцать, два… — С-сука! — выдохнул он, закусил губу и зажмурился, пережидая острый момент. Когда Гэвин открыл глаза, Ричи стоял рядом с такой прямой спиной и непроницаемым ебалом, что стало понятно: волнуется он сильно. Гэвин тоже выпрямился, всё ещё придерживая левую ногу на весу, и тоскливо посмотрел на ступеньки. Лестница бежала направо, поворачивала, стремилась выше и выше, и обычно он с лёгкостью взлетал на седьмой этаж, почти не сбивая дыхание. Обычно — да. Но не сегодня. Гэвин покачнулся и ухватился за поручень. Ричи вдруг оказался рядом, совсем близко. Схватил за талию правой рукой, левой ещё и за локоть придержал, и Гэвин вдруг понял, что сил у него не осталось ни на то, чтобы идти куда-то, ни на то, чтобы ругаться. Кроме него никто не пользовался пожарной лестницей. Они были одни. Лишние глаза и уши остались за дверями, в холле, а здесь… Здесь можно было немного расслабиться, позволить жестянке держать себя в объятиях и даже сморгнуть злые слёзы. Он злился на это чёртово колено, и на себя, и на всю эту ебейшую ситуацию. — Гэвин, придётся воспользоваться лифтом. Но лучше бы вам отправиться домой, отдыхать, беречь ногу и восстанавливаться. Не передумали? — Вот чёрт, — он представил, что придётся проделать обратный путь, и едва удержался от того, чтобы взвыть. — Нет. Пойдём к лифту. Гордость пришлось засунуть в жопу. Зато дело пошло быстрее: Ричи держал его очень крепко, и Гэвин переносил вес на его руку, не нагружая колено. Боль стала почти терпимой. Когда они пересекали холл, Ричи вёл их так, что Гэвину ни разу не удалось поймать взгляд дежурного. Он сомневался, что это случайно. И лишь оказавшись рядом с двустворчатой дверью и увидев, как Ричард жмёт на кнопку вызова, Гэвин испытал первый укол паники. Чёртовы лифты. Он ненавидел их всей душой ещё с детства, когда застрял в кабине и просидел там четыре часа. Один, в полной темноте. Авария электросетей — да-да, ничего страшного, никто не умер, но даже спустя тридцать лет его охватывал ужас от одной мысли о путешествии в грёбаном лифте. Конечно, у него были проблемы. Детройт стремился вверх, дома строились всё выше и выше, и далеко не всегда нужный адрес — по работе или личному делу — оказывался хотя бы в пределах высоты десяти этажей. Но в целом жить было можно. Если брать в расчёт здоровое колено, правда. Над головой мелодично звякнуло, пасть кабины приглашающе распахнулась. Гэвин сглотнул. Ричи деликатно помедлил. Лифт подождал немного и начал захлопывать челюсти, но Ричи просунул ногу в сужающуюся щель, чтобы створки разошлись снова. Надо было решиться. Вот чёрт! — Ладно, поехали. Ричи словно бы только этого и ждал. Он потянул Гэвина внутрь, приподняв его над полом — легко и просто, вот же сильный, засранец! Лифт закрылся, мягко тронулся вверх. Гэвин порадовался, что в кабине нет зеркала — вот уж чего ему не хватало для полного счастья, так это вида собственной охреневшей физиономии. Видок у него жуткий, это стопудово. Вон как жестянка пялится — как на ущербного, не иначе. Ещё бы. После всего этого цирка с ковылянием к лестнице… — Как вы, детектив? Сильно болит? — Заебись, всё просто в шоколаде, если бы ты заткнулся — было бы вообще охуительно, — хотел сказать Гэвин. Но вместо этого произнёс: — Пиздец как, Рич. Желудок недовольно сжался, к горлу подступила тошнота. Было… неприятно, боязно, да, но не настолько, как он ожидал. Может, лифты не такая уж лютая хуйня? А может, ему было не до этого — всё внимание перетягивала на себя боль. Пол под ногами дрогнул, движение вдруг прекратилось. Свет моргнул два раза и погас. Гэвин перестал дышать. Сейчас же он включится, да? Должен включиться! В полной темноте ярко полыхнул алый диод. — Да вы, блядь, серёзно?! — взвыл Гэвин и дёрнулся было к закрытым створкам, сам не зная, зачем, забыв на секунду про колено. Оно моментально напомнило о себе. — Ох-х, бля-я… Твёрдые тёплые руки схватили его и прижали к груди. Диод прокрутился пару раз жёлто-красным и замерцал ровным золотым. Рёбра сдавило, но не снаружи, а изнутри: Гэвин вдыхал воздух и не мог надышаться, сердце скакало рваным галопом, и он вцепился в жестковатую плотную ткань на чужой груди, сжимая её изо всех сил. Странный звук, кажущийся оглушительно громким в полной темноте, оказался его собственным хриплым дыханием. Руки, державшие его, сжали чуть крепче. Одна ладонь принялась гладить по спине, а над ухом раздался голос — спокойный и вежливый, как всегда. — Всё будет хорошо, детектив. — Что за хуйня, Ричи? — выдал Гэвин и сам удивился, что смог сформулировать мысль. Зубы стучали, его ощутимо трясло, как в лихорадке. — Возможно, какой-то сбой. — Возможно?! — В шахте не ловится Wi-Fi, — извиняясь, пояснил Рич. — Уверен, что это не продлится долго. Гэвин тоже на это надеялся. Он, блядь, надеялся на это изо всех сил! Чтобы он когда-нибудь ещё раз залез в это дьявольское изобретение! Да ни за что, он лучше сдохнет, и пусть его вносят в ебучий лифт вперёд ногами! — Уровень вашего стресса — критический, — заметил Ричи. У Гэвина были наготове язвительные, злые, колкие слова, но все они застряли в глотке, так и не слетев с губ, потому что к этим самым губам прижался чужой рот. Пластиковый. Или силиконовый? Ощущение было как... как от обычных губ, но чуть более твёрдых. Более упругих, гладких… совершенно охуенных. Рука, которая до этого гладила его спину, зарылась в волосы, лаская и направляя. В поцелуе не было ни следа напора: язык не стремился вломиться глубже, лишь аккуратно скользил то по нижней, то по верхней губе; чужой рот — это Ричи, это Ричи, идиот! — мягко прижимался к нему, и Гэвин со стоном прильнул теснее, цапнул коротко стриженый затылок и потянул к себе. Голова сделалась лёгко-лёгкой и пустой, как воздушный шар с гелием. Возможно, если бы они перестали цепляться друг за друга — окей, если бы Ричи перестал держать его, — Гэвин взлетел бы. Хорошо, что Ричи держал крепко. Он не стремился доминировать, но и не уступал так просто. Чутко улавливал каждое движение и отвечал. Он отвечал! Гэвин почувствовал, что снова задыхается, и что подбородок уже весь мокрый от слюны, и в джинсах тесно, и… — Иисусе! Нога, к которой он вовсю прижимался, слегка согнулась, а потом поднялась выше — медленно, аккуратно, так, чтобы Гэвин оседлал твёрдое бедро, притираясь к нему членом. Он, может, и упал бы, если бы не ладонь, которая всё ещё придерживала его за поясницу. Колено почти совсем не болело — конечно, он же совсем на него не опирался. Свет резанул глаза даже сквозь закрытые веки. Гэвин с сожалением оторвался от поцелуя, моргнул и начал понемногу осознавать, что произошло. Глаза напротив — голубое, почти скрытое чёрным. Трогательно посиневшие щёки и кончики ушей. Губы, блестящие от слюны. Смятые лацканы чёрно-белого пиджака… Гэвин зачарованно пялился, так стараясь запомнить все детали, что почти забыл и про стояк, и про колено. Голова продолжала мягко кружиться, сердце скакало в груди. Боль пульсировала, но ощущалась совсем иначе. — Ричи, ты что, наркотой меня опоил? В слюне… Что-то было, да? Седативные, анальгетики? — Анальгетик, да. Подействует через полторы минуты. — Полторы? Да мне уже заебись! Лифт неуклонно возносил их выше. Ричи осторожно опустил Гэвина на пол кабины, быстро провёл рукой по его волосам, потом — кончиком большого пальца по подбородку, и улыбнулся. — Эндорфины, Гэвин. Уменьшают боль, помогают справиться со стрессом. Ах, вот оно что. Заботливая жестняка решила призвать на помощь его собственные гормоны. Хитро! В груди остро кольнуло. Ну, а что он ожидал? Это же Ричи. Он всегда находил оптимальный выход из положения и в данной ситуации счёл поцелуй оптимальным. Вот и всё. Изящное решение временного затруднения. Лифт замер и звякнул, распахивая двери. Гэвин вывернулся из хватки Ричи, поковылял к выходу сам. Колено полыхнуло болью снова, но теперь к этой боли добавилась и острая игла, впивавшаяся в сердце на каждом вдохе и выдохе. — Гэвин, — мягкий голос за спиной не заставил его обернуться. Он выпал из кабины, сделал пару шагов и ухватился за стену. Ричи догнал его — ну, это и в обычном состоянии было нетрудно, а уж теперь и подавно. Хотелось ударить его, наорать, послать на хуй, но сил совсем не осталось. «Надо было остаться дома, — тоскливо подумал Гэвин. — Тогда ничего этого бы не было». — Гэвин, — не-дыхание пощекотало затылок. Не-настоящие пальцы легли на плечи. В голосе чудились не-настоящие чувства. Господи, какой же он идиот! — Позволь мне отвезти тебя домой. Если хочешь, я могу остаться. — Если я хочу? — вся горечь прорвалась наружу в трёх словах. — Не похуй ли, чего я там хочу? — Мне — не похуй, — серьёзно ответил Ричи. Слышать мат от него было странно. Гэвин не помнил, было ли такое когда-то или нет. Навряд ли. Анальгетик, видимо, начал действовать. Боль поутихла, но вместе с этим навалилась дикая слабость во всём теле, мышцы превратились в мягкое желе, а гравитация, казалось, возросла втрое. Больше всего на свете захотелось лечь прямо тут, на полу, и поспать часа три. А то и четыре. — Хорошо, — сказал он, приняв, наконец, неизбежное. — Отвези меня домой.

***

Луч солнца нагло пробился в щель между занавесками и лёг на щёку. Скользнул чуть выше, мазнул по закрытым векам, заставив Гэвина поморщиться и перевернуться на другой бок. И уткнуться в чьё-то твёрдое плечо. Он распахнул глаза, оценил обстановку. — Пиздец. Ты всё-таки остался. Остаток дня Гэвин помнил лишь отчасти. Память услужливо подсунула несколько смазанных кадров, как они ехали домой — Ричи за рулём, сосредоточенный и серьёзный, Гэвин — на пассажирском, нервный и болтающий всякий вздор; как Ричи сам открывал дверь ключом Гэвина; как тащил его в спальню и укладывал на кровать; как целовал его снова и гладил, и… — И тебе доброе утро. Я заказал завтрак, — Ричи перевернулся на бок и подпёр щёку рукой. Он был полностью одет и лежал поверх одеяла, что исключало пошлые домыслы насчёт окончания вчерашнего дня. Но вид Ричи, расслабленный и довольный, с нежной — точно нежной! — улыбкой весьма прозрачно намекал на многообещающие перспективы. Не сегодня — проклятое колено вряд ли позволило бы, но потом... Ричи потянулся к нему и прижался губами ко лбу. Отстранился немного и принялся поглаживать лицо Гэвина — гладкие пальцы почти невесомо ласкали колючую щёку. Побриться бы. Может, Ричи так больше понравится? — Что, не мог сам приготовить, — ляпнул Гэвин, чувствуя, что ситуация вышла из-под контроля. Когда она вышла из-под контроля, было неясно. Вчера? В больнице? Когда он впервые залип, любуясь профилем Ричи? Когда впервые увидел его? Нога болела, кажется, меньше, чем вчера. — Я не готовлю, — беззаботно отозвался Ричи. — Придётся тебе с этим смириться. У меня много других полезных функций, но приготовление пищи не входит в их число. Губы пересохли. Гэвин облизал их кончиком языка. Лучистые глаза Ричи светились, отражая солнечный свет, волосы растрепались; в расстёгнутом вороте чёрной рубашки виднелись изящно вылепленные ключицы. — Счета за электричество тебе не понравятся — подзарядка требует много энергии, — продолжил Ричи и закончил, смутившись: — А ещё моя комплектация не предполагает физический коннект с человеком. — Коннект? — Ну, секс, — пояснил Ричи. — У серии RK нет генитального модуля. Полагаю, с этим возникнут определенные трудности, но есть вполне рабочие варианты. Минет, фингеринг, фроттаж, пеггинг, межбедренное проникновение… «Пиздец!» — восхищённо подумал Гэвин. С утра, до первой чашки кофе, он всегда соображал туговато, но одно понял точно и сразу: всё это что-то значит. Что-то очень важное. Додумывать мысль не хотелось, хотелось потянуться к Ричи, поцеловать его ещё раз, потом снять с него дурацкую рубашку и насмотреться досыта, и трогать, гладить, касаться. Гэвин не стал себе ни в чём отказывать. На такой постельный режим он был согласен.