Метели забирают скорбь

Ты вскоре все увидишь сам: сквозь инея коросту Ледяной венец, водруженный на седые космы. Чист ее наряд безукоризненно, будто апостол, Но в глазницах черепа чернильно-непроглядный космос. И все, что накопить успел, уже не пригодится. Ее прощальный поцелуй холодный, как убийца. Но только знаешь... Если приглядеться... Нет там вовсе в поле никого. Там просто снег кружится. © Луперкаль, "Зимняя сказка".

Снег идет весь день. Ещё утром он казался уместным — мягким и тихим, и никому не было до него дела. Под вечер — он напитался магией предвкушения тепла: от шерстяных одеял, натопленных офуро и жестяных печек, от глиняных пузатых чайников, полных кипятка, и спрятанных в ночи поцелуев. Снег взвивается по темным улицам, подается с печальным воем на заборы и оседает медленно, словно угомонился, на крышах. Он безжалостно прячет в белое сады, морозит декоративные фонтаны и забивается в щели окон. Саске плотно закрывает адамо, седзи и раскрывает все бёбу от сквозняка. Итачи, измученный температурой, смотрит на него, но явно не видит. У него слезятся глаза, и от лихорадочного озноба румянец касается даже ушей. Саске заливает кипятком шиповник, ромашку, сухую малину, добавляет каплю горькой микстуры. Чуть кисловатый пар бьёт в нос, и он забавно щурится. Переливает густой по вкусу отвар в пиалу и присаживается рядом с Итачи. — Пей. Это снизит температуру. Итачи приподнимается на локте — глаза будто в дымке и волосы смяты. Он бережно обнимает пиалу за донышко белыми пальцами с обстриженными по самый корень ногтями. Саске мог бы его сейчас страстно желать, если бы не болезнь. Зима пришла резко: без предвестников задул сильный ветер, ночь застудила округу и проморозила дома. А на утро — пошел снег, густой, мягкий, пушистый. Саске встретил его короткой улыбкой, Итачи — уже ознобом и головной болью. Выстуженная комната быстро наградила его простудой, которую он по своему терпению пытался скрыть, чтобы никого не обременять заботами. Только Саске знает его слишком хорошо и сразу же отправил ястреба к Сакуре. Лекарства были у них уже через час. Сакура говорила строго, со стальной суровостью медика: "Постельный режим, теплое питье, и натопи дом, Саске". Её талант и умение навести порядок в быту и чужих головах — восхищает. Саске забирает опустевшую пиалу, отворачивается всего на мгновение, и внимание его затягивает обратно легкое прикосновение. Итачи обнимает его ладонь пальцами, жмется к ней пылающей щекой и сваливается обратно на футон. Кажется, он в забытье, но даже так ловит близость Саске и прячет ее в своих руках. — Пожалуйста, ляг рядом, — неожиданно четко для своего состояния говорит Итачи. Голос его сухой, грозящий вот-вот соскользнуть в кашель. Саске еле дотягивается до лампы и гасит ее. Темнота съедает комнату, и видны только очертания Итачи под шерстяным одеялом. Саске вытягивается позади и грудью жмется к его спине. Он горячий — собой перебивает озноб. — Ты помнишь, как болел корью? — скрипуче и тихо спрашивает Итачи. — Помню, что от температуры вся комната вертелась, — вспоминает Саске. Глаза, привыкшие к темноте, теперь выцепляют линии и изгибы. — Когда ты пошел на поправку... — Итачи прерывается на кашель, весь скрючивается, и Саске только целует его в плечо и расслабляет объятия. — Ты говорил, что видел в саду Юки-Онну*. — Она пришла вместе с метелью и хотела забрать мою душу, — отвечает Саске не без доли иронии. — А на самом деле забрала твою болезнь. — Ты это к чему? — Да так, вспомнилось просто. Итачи длинно, шумно выдыхает и падает в тишину. Саске еще полчаса прислушивается к его дыханию и, убедившись в спокойстве чужого сна, засыпает и сам. Но пребывать долго в ночном мороке не получается. Из сна его выбивает мазок холода по щеке, уху и выше — в волосы. Будто бы спрут выбрался из океана и прошелся ледяным, влажным боком по коже. Саске резко вскидывается. Седзи сбоку раз стукаются друг о друга, задвигаясь. Но они же были закрыты. Правый зрачок краснеет шаринганом. Саске, с присущей ему змеиной тишиной и быстротой, выскальзывает за седзи — в коридор. Густая темнота в каждом углу, стекает по стенам, но риннегану и шарингану это не мешает. Они — видят. Еще один стук — на девять часов, там, где входная дверь. Саске требуется секунда, чтобы оказаться в гэнкане**, но тут — пусто. Только дверная створка чуть отодвинута в сторону. Он выходит в сад. Снег укрыл собой все и, отражая ночное небо, кажется темно-синей волной. Тишина. Никого нет. Его глаза ничего не видят, кроме воцарившейся зимы. Зимы неожиданной, но совершенно чистой, пробирающейся холодом под ситец юкаты. Именно такое умиротворение нужно всем — белое, холодное, чтобы ночью греться друг о друга под одеялами. Саске поворачивается к дому. И. Застывает. На углу справа, где лестница на веранду, стоит она — Юки-Онна. Прозрачная, тонкая, как шелк, ее белоснежное кимоно волной стекает на доски и распадается снежинками. И она точно дым — чуть искажается и вот-вот испарится от порыва ветра. Лицо — лунный диск, глаза — замеревший горный источник. И белые, прямые волосы до бедер. Кажется, что если провести по ним, то навсегда останется приятное ощущение гладкости. Она смотрит на Саске. Делает шаг в сторону, и дымные ткани ее одеяния рассеиваются, и вся она — следом. Уносится ворохом снежинок, оставляя после себя ступор и неверие. — Саске? — на контрасте с видением голос брата кажется якорем в реальность. Саске вздрагивает — он и не помнит, когда в последний раз был поражен настолько, что язык во рту окаменел. Итачи стоит в дверном проеме, кутаясь от сквозняка в покрывала, смотрит тревожно и ясно. Он бледен, но щеки и губы больше не пылают от лихорадки — температура спала. — Я… — Саске не находит слов. Впервые ему нечем высказаться. — Что случилось? — Итачи заражается от него тревогой. — Иди в дом. Наконец, он снимается с места, но взгляд все еще прикован к углу дома — туда, где стояла Юки-Онна. Дева снега. Призрак всех умерших на снегу. Итачи не уходит, дожидается, и когда Саске оказывается рядом, берет за руку. Саске оттесняет его в тепло и задвигает дверь. Губы прижимаются к его лбу — Итачи проверяет, не пробрала ли его температура тоже. — Объяснись, пожалуйста. Выглядишь так, будто призрака увидел. — Ты мне не поверишь, — отвечает Саске, уводя Итачи обратно в комнату. — Поверю, ты же знаешь. Керосиновая лампа распускается медовым светом. Огонек маленький, такой, чтобы видеть лишь лица друг друга в ночной комнате. — Я видел Юки-Онну. — Она не злой дух. Саске чуть вздергивает брови. Итачи говорит обо всем так, словно ничего удивительного не произошло. — Ты меня, кажется, не понял. — Почему же? Ты повстречал Юки-Онну, как тогда, в детстве, — Итачи совершенно серьезен, ни тени иронии. Он верит в то, что говорит ему Саске. Нет, не так — он всегда верил его словам. Он им доверяет. Саске захлебывается вздохом. Ему за ребрами становится одновременно больно и жарко, и от того он сразу же обхватывает лицо Итачи и жмется к его губам поцелуем. — Тихо, тихо, я еще слишком слаб. Саске с трудом успокаивает кипящие чувства и чуть отодвигается. Но его пальцы ласкают Итачи щеку, большим он обводит контур тонких губ и норовит протолкнуть его глубже в рот. Итачи только обхватывает его запястье и жмется к ласке. — Она придет снова, и тогда успей задать ей вопрос, — шепчет он устало. И Саске знает, что у нее спросить. “Ты хочешь забрать Итачи?” Он не позволит. Тогда он возведет огненную стену вокруг дома, чтобы ни один дух не смог пройти через нее. — Ничего не бойся. — Итачи слабой рукой убирает отросшую челку с лица Саске. — Все будет хорошо. *** Следующий день Итачи вновь проводит в жаре болезни. Температура повышается вскоре после пробуждения, и ему с трудом дается даже переворачиваться с боку на бок. Саске отпаивает его лекарствами, меняет компрессы и подкидывает в жестяную печь дров. Как назло — сегодня холоднее, чем вчера. Из-за плотно сдвинутых адамо невозможно понять — еще день или уже близится вечер? Зима теперь поворачивается другой стороной — безжалостной и тревожной. От нее напряжением сводит плечи и подрагивают пальцы. Иногда Итачи приходит в себя, и в одну из побудок ему удается сказать: — Не беспокойся. Все болеют. “Но не все выздоравливают”, — всплывает у Саске мысль, и ему становится страшно. Глупости. И Юки-Онна приходила не за ним. Под вечер Саске снова дает Итачи жаропонижающий отвар. Ему становится легче, к нему возвращается подвижность, слова звучат более связно. — Ты выглядишь устало. Прости, что заставляю волноваться, — говорит он тихо и вытягивает из-под одеяла руку. — Так бывает. — Саске ловит его руку и обводит от предплечья до запястья, при этом поправляя складки свитера из овчины. — Мне уже завтра станет лучше. — Обещаешь? — Да. Тонкая улыбка застывает на губах Итачи. Он слишком красив для болезни. Саске запускает пальцы в его спутанные волосы, сжимает у самых корней. — Я все жду, что со временем твоя страсть утихнет, но она становится только сильнее, — комментирует Итачи и прикрывает глаза, подставляя затылок. — Я не знаю ситуации, в которой могу тебя не захотеть, — ухмыляется Саске, склоняясь над ним, чтобы оказаться носом к шее, где кожа слишком тонкая и чувствительная. Но он только коротко целует. — С твоим пылающим сердцем ни одна зима не страшна. И это — истина. Саске ловит ее и прячет глубоко внутри. А еще — поддевает носом мочку уху, шепчет: — Нет ничего лучше, чем заниматься с тобой любовью. То, как ты стонешь и кусаешь мои плечи. Или как требуешь глубже, сильнее. А помнишь, как ты связал мне руки и крепко держал за волосы? Итачи тихо, хрипло смеется, упираясь костяшками пальцев Саске в лицо. — Глупый, перестань. — Я вижу смущение? — И его тоже. Покой комнаты прерывается резким дуновением ветра в адамо. Створки постукивают в своих углублениях в полу и будто бы вот-вот вылетят, хотя этот дом переживал бури страшнее. — Она, кажется, вернулась, — прерывает интимность Саске. Он вскидывается и уносится прочь из дома — на улицу, где холод обнимает тяжестью со спины. Почти закладывает уши. Юки-Онна стоит рядом с сакурой, укрытой толстым слоем снега, тянет к ее отяжелевшим веткам тонкие, призрачные руки. Такая спокойная, сотканная из туманов и облаков. Кажется, она вот-вот снова растает от порыва ветра, поэтому Саске делает несколько шагов вперед. — Я его тебе не отдам. Ты же смерть. Я не отдам тебе Итачи! — Последние слова вырываются криком. Молния соскальзывает с левого предплечья на два сложенных в печать пальца. И она такая сильная, плотная, скрежещет в такт бешеному пульсу. Юки-Онна отрывается от созерцания сакуры в снегу и поворачивает белое лицо к Саске. Гладкие волосы обрамляют ее щеки, и кимоно, не сдержанное оби***, струится, будто пар над гладью воды от самого ее горла. — Я не смерть, — Юки-Онна раскрывает маленький, кукольный рот, но Саске уверен, что звуков не слышит округа. Голос напрямую переносится ему в голову. — Тогда что тебе нужно? — молния яростными нитями бьется в его руке. Она не стихает, как и ее хозяин. — Я всегда забираю только боль. Только сейчас Саске видит, насколько у Юки-Онна мягкие черты лица. Ее глаза, белесые, прозрачные, но совершенно бесхитростные. Она — беззлобна. И только тогда молния забирается обратно ему под кожу. — Было столько смертей. Здесь много страданий, поэтому я постаралась прийти раньше, чтобы всем сделать легче. — Недавно была война, — поясняет Саске. — Многие погибли. Юки-Онна молчит, но ее прозрачный взгляд пристальнее шарингана — шарится в душе. И она незаметно становится ближе, но даже тогда её облик не становится более плотным. — Я помню эти глаза, — и снова ее белые губы двигаются, но голос прячется только у Саске в голове. — Я приходила сюда, забирала твою болезнь. И твой брат тоже боялся, что я — смерть. И тогда Саске все понимает. Итачи пятнадцать лет назад был ровно на его месте. Переживал за сильно болеющего брата и трясся от страха, что Юки-Онна пришла за его жизнью. Она сжимает рот и улыбается — одними уголками и неожиданно нежно. Рядом с Саске вырастает Итачи, замотанный в покрывало. Юки-Онна разводит руки — полупрозрачные, отсвечивающие серебром, — и у Саске разом за ребрами больше не болит. Он удивленно опускает голову — от груди его отделяет черный сгусток. Смотрит на Итачи, и с ним тоже самое — плавает в воздухе чёрный, дымчатый шар, будто смог, только больше раза в три. Сколько же боли он носил в себе. И сейчас, ослабев, он припадает к Саске на плечо. Юки-Онна подтягивает всю их боль к себе и прячет в рукава сверкающего белизной кимоно. И все — улыбается. Она выполнила свой долг. — Оставлю вам подарки. Протяните правые руки. Саске настороженно поглядывает вперед, затем — на Итачи. Тот выставляет руку слишком бесстрашно. Саске следует его примеру. Одновременно им на запястья опускаются тонкие серебряные браслеты. Без украшений, камней, гравировок — чистая, гладкая работа. — Природа видит ваш союз. И эти браслеты всегда помогут вам помнить о радости единения. И голос в голове стихает. Юки-Онна перед ними парит белоснежной красотой еще несколько секунд — и вдруг тает. Остается лишь столб снежинок и зимняя тишина. — Так красиво, не правда ли? — спрашивает Итачи. Он смотрит на сине-сверкающий сад и ночное небо, поглаживая браслет на руке. — Очень, — отвечает Саске, не отводя взгляда от него.