Автобус

Я вышел из автобуса. Уже с десяток циклов, и теперь я окончательно вник в своё положение: клетка; питомник, в котором кто-то наблюдает за моей психикой, ведь ему интересно, как быстро человек перестанет отождествлять себя с другими людьми, кто, казалось бы, должен им восприниматься, как «одной крови»; изящная своей простотой, ожившая картина «день сурка», где у меня есть свой сурок: автобус, с которого начинается очередной семидневный ад из бесконечных повторений, где только я, как единственный не-игрок этой пьесы, могу как-то нарушить порядок их фраз, привнести разнообразие и изучить глубину, которая, впрочем, кроме меня никому не нужна, ведь это только я помню события, когда даже самые близкие мне — вынуждены забывать всё, как по щелчку. Но теперь, когда я испробовал все интересующие меня возможности: я познал, выражаясь библейским языком, каждую девушку и даже пытался выйти за границы моей ограниченности (что не получилось: мне надо искать кого-то не из нашего отряда, а на это нужны ещё и ещё витки по виткам, чтобы изучить быт кого-то, кроме моих родных), — я должен добыть ответ на первый и, очевидно, самый важный секрет этого места: «Куда девается этот автобус?» Сейчас этот вопрос — краеугольный камень моего сознания, и я опустился на траву, посматривая на абсолютно пустой автобус; такой большой, что даже не верится, будто он привёз одного лишь меня. Я решил не спускать с него глаз, пока я не увижу этого водилу или замечу, что, как в самой дешёвой фантастике, автобус укатит сам по себе. Я не обернулся на приевшийся мне гудящий звук открывшихся ворот и не почтил своим вниманием милую Славю (милую, но со своими таракашками, конечно), пока она не окликнула меня, положив руку на моё плечо: — Извини… — Привет. Не мешай мне, пожалуйста, — сказал я, смотря на кабину автобуса. — Я знаю: ты милая, покладистая, рукастая девушка и, говорю тебе без притворства, ты один из лучиков счастья здесь. Истинно тебе это говорю! Но только… можешь присесть тут, рядом? У тебя же нет никаких дел, да? Конечно, я знал, что она свободна сейчас. Но выдавать это так в лоб я не хотел, зная, как меняется атмосфера лагеря, когда меня подозревают. Разок-другой я этим побаловался, но больше я не хочу: неприятный опыт. А мои эпитеты, надеюсь, она расценит как комплимент. — Нет, у меня… никаких дел нет, но… Я — Славя, помощница нашей вожатой, Ольги Дмитриевной. Пришла телеграмма, что к нам должен приехать новый пионер, и это, разумеется, ты, я права? — Да, это я. Не присядешь, что ли? Я не кусаюсь, правда, — я улыбнулся и даже отодвинулся от своего прежнего места, чтобы показать ей, что у меня нет к ней никаких злобных намерений; она присела нехотя, несколько смутившись, наверное, своей короткой юбки (я знал, что Славя одна из немногих, кто пытается втолковать администрации, что нынешняя форма пионеров — это тихий ужас; и я знал, что уж на этой неделе ничего не изменится). — Я — Семён; приятно познакомиться, — сказал я, дружелюбно протягивая ей руку; она пожала её, и в этом обмене любезностей я чувствовал, как мечется её душа, выбирая между странным, но дружеским доверием и осторожной и холодной, так не идущей ей мнительностью. — Ты, должно быть, волнуешься? Первый раз в лагере? — спросила она, и показное удивление не вязалось с руками, которые она не могла никуда деть. — Нет, я часто в лагерях бывал. А могу я спросить тебя вот о чём: «А где водитель сейчас?» — мне кажется, я у него вещи какие забыл; я ему давал мою карманную записную книгу посмотреть, и он не вернул. — Какой водитель? — мило спросила она, пристально смотря на меня. — Ну, автобуса этого, — я небрежно вскинул рукой. — Должно быть, в администрации сейчас. — Ты его видела? — Нет, а что? — Славя, я знаю, что ты мне поверишь, поэтому… Славя, я — что-то типа путешественника во времени. — Шутишь? — улыбаясь, будто бы она болтала с ребёнком, спросила Славя. — Да, — улыбнулся и я. — Хорошо, — кивнула она. — Пойдём к Ольге Дмитриевне запишемся; потом — или по пути — помогу с водителем. Идём? — Славя Феоктисова, шестнадцати лет, метишь в комсомолки; считаешь меня вполне симпатичным, но не более; чтобы влюбиться, тебе нужен огонёк в глазах партнёра и готовность его разделить с тобой некоторые «слабости», как ты говорила; но и в «тряпку» ты готова влюбиться, если он пробудит в тебе очень мощный, но пока подавленный материнский инстинкт. Живёшь в Воронцово, и в твоей семье шесть детей, не считая тебя, самой взрослой среди них. Вчера, например, тебе показалось, что ты нашла своего Бога, потому что всё выстраивалось по твоему сценарию и в соответствии с твоими потаёнными желаниями, — как, например, то, что озеро, в котором ты вчера купалась, было будто рассечено полной луной, — или, как выразилась ты: «Луна, точнёхонько стягивая свой луч ко мне, прорезала таким образом что-то сродни круговому сектору, в котором я, боявшаяся окунуться в воду, была ровно центром мира». Пока я это говорил, Славя поднялась с округлёнными глазами и, приложив руку к груди, отошла на несколько шагов. — Последнее, хоть это и более моя попытка вспомнить мои к тебе тёплые чувства: когда мы собирались в первый раз из этого лагеря, я сочинил стихи, которые я до сих пор, кстати, помню, ведь они «точнёхонько», — тут я улыбнулся воспоминаниям, — отражают моё среднее состояние между вашим и моим миром: «Сколько прожил здесь дней, Зря — ни одного. Льётся белый свет луны В глаза твои, мне в лицо.» — Я ничего не понимаю… — боязливо сказала Славя, отойдя ещё на шаг. — Я из будущего, Славя!.. Ты, да, и не поверишь с первого раза, но смотри: если поспеешь, увидишь, как Ульяна напугает Лену кузнечиком. Я серьёзно! — добавил я, улыбаясь и смягчая таким образом сказанное. — Там, правда, возможно, это не случится, потому что всякое бывает, когда я признаюсь, но… главное — ты не увидишь водителя, как бы ни старалась. А мне, если не водитель нужен, то хотя бы надо остаться на месте, чтобы автобус не испарился. Подожди! — умоляюще прикрикнул я, когда услышал её торопливые шаги. — Только не параной, я тебя прошу! — Откуда ты тогда это знаешь?.. про озеро? У тебя тут друзья есть, да?.. которые письмо отправили или позвонили тебе, да?.. — Нет. Всё куда проще: я знаю события — с ваших слов, правда, но это уж не так важно. Разве тебе не показался я странным?.. с первых же слов, м? — Ты сумашедший! — в ужасе и отвращении произнесла она, пустившись бежать. — Ну бля-я-ять!.. — против воли вырвалось у меня, когда я услышал скрежет ворот. Не получилось с ней. Теперь, если уж совсем будет плохо, меня скрутят, отправят машиной Виолы в город, а в конце первого километра я засну и проснусь в автобусе. Моменты грусти, когда каждый неудачный «выход в лагерь», как я это называю, давно прошли. Также прошли и выходы в лагерь, где я косплеил Лену. Что смешно: первый случай был именно с ней, когда, доведя её до суицида, я пошёл на очередной виток, в котором случайно свёл всё к повторному самоубийству и решился идти «вслед за ней», резанув себе вдоль тем же ножом. Но я не пошёл во все тяжкие, как можно было бы подумать; всего однажды после этого я пытался убить себя: вспомнив эпизод из Анны Каренины, я рубанул тем же злосчастным ножом себя в сердце (я всё не понимал, как герой мог выжить, стрельнув себе в грудь с упора). Проверив окончательно, что летальный исход возвращает меня к началу, я перестал это использовать, боясь потерять за этим и последнее, важное мне ощущение: ощущение своего тела и единства его. Доведя Лену два раза подряд до самоубийства, я потерял что-то в себе, что отозвалось потом вполне конкретно и очень бурно: несколько каскадных циклов, в которых я начал как бы оступаться, совершая по убийству, по два, по три за цикл. «Сломай игру» — так я это называл, выходя очередной раз в лагерь. Теперь, пройдя череду разлагающих меня внутренне ходок, я вывел: пора разбираться в этом дерьме. Всё, что у меня есть, — это монолитный, единообразный автобус; и всё, что я должен получить, — это… Меня прервал протяжный, нарушающий спокойствие скрип ворот. Две пары обуви, направляющиеся ко мне. Что ж, послушаем, что скажут. — Ну, ты чего сидишь тут? — над ухом прогремела Ольга Дмитриевна. — Ну? — Здравствуйте, Ольга Дмитриевна! — бодро прикрикнул я, копируя образцового пионера. — Ты чего сидишь тут, говорю? Бедную девушку пугаешь. Где твои вещи? С чем приехал? — Вещи я оставил у водителя. Он случайно унёс их, пока я спал в автобусе. Вот, жду его: не хочу возвращаться в лагерь, пока он не вернётся. Не знаете, когда он отъезжать будет? — Не знаю, — подумав, ответила Ольга Дмитриевна. — Но ты… это… не нарушай работу лагеря! Пойдём, говорю, а то поволоку. — Не сдвинете, — сказал я шутя. — А мы со Славей. Она у нас спортивная девушка, если ты не заметил ещё. Давай, Славь, бери справа, — говорила она, пытаясь ухватиться мне под мышку. Справа приближалась медлившая до этого Славя, и я, оценив опасность, напрягся. — Славя, помни, — пробуя в очередной раз достучаться до неё, сказал я, — что про озеро никто не мог знать и твои мысли по этому поводу я сказал слово в слово, да? — Что он говорит? — спросила Ольга Дмитриевна. — Он… кто-то, должно быть, увидел, как я… искупалась в озере… Но не успела она досказать свои мысли, мне прилетела жёсткая затрещина от Ольги Дмитриевны. И я, не ожидая удар такой силы, будто сделал упражнение по измерению гибкости спины, прогнувшись вперёд. Тут я допустил две ошибки: предавшись боли, я потерял из виду автобус, опустив глаза на асфальт, а потом я резко обернулся к Ольге Дмитриевне и спросил один из самых глупых вопросов истории: «За что?» Почему это две ошибки? — потому что я так и не понял, когда автобус дематериализовался: когда я на миг выпустил его из виду, уткнувшись глазами себе под ноги, или когда я повернулся к Ольге Дмитриевне, сменив фокус внимания с машины на вожатую. Результат был один: автобус исчез. Я поднялся на ноги, на мгновение потеряв контроль над своим мнимым спокойствием. Обхватив голову руками, я спросил у девушек, не обращаясь прямо ни к одной из них: — Где… автобус?.. — Чего? — спросила Ольга Дмитриевна. — Да ну!.. — воскликнул я. — Он же был тут, да? Славя? Она переглянулась с Ольгой Дмитриевной и, остановив на мне недоумевающие глаза, сказала: — Он… уже уехал. Ты, как я подошла, смотрел только на дорогу… Какой автобус?.. — Хорошо-хорошо, — запричитал я, — а одежда? Я ж говорил тебе, что оставил у водителя. И вам я говорил тоже. — А это что? — указала на лежащие в моих ногах свитер и куртку Ольга Дмитриевна. — Да ну!.. Даже так? — я ещё раз обхватил голову руками. — Пойдём, Семён, пойдём, — повелительно сказала Ольга Дмитриевна. — Бери вещи давай. Мы всё понимаем: денёк жаркий, ты спутал сон с явью, — бывает. — Фляга у меня свистнула, — буркнул я, поднимая одежду. — Ну, можно и так сказать, — согласилась Ольга Дмитриевна, поведя меня в лагерь. Но представив, что мне придётся заселяться у Ольги, видеться с набившими оскомину пионерами, изображать из себя что-то порядочное, пока я не уличу момент ножом запустить новый цикл, — я стиснул зубы и, задабривая её тоном голоса, сказал: — Ольга Дмитривна, правда, это, похоже, был жар. Не за чем вести меня: я не упаду. — Я не веду, я придерживаю, — отозвалась она. — Да-да… — готовясь к рывку, сказал я. Когда Славя приоткрыла дверь ворот, я, сильно наступив вожатой на ногу, вырвался из её не слишком цепкого хвата и помчался по дороге. «Всего лишь километр!», молил я. «Только бы Славя не помчалась…» — успело пронестись в моей голове до того, как я услышал, что за мной кто-то рванул. Оглянувшись, я удостоверился, что это была Славя; а это — плохо! Желание покончить с этой попыткой прямо сейчас гнало меня первые четыреста метров; потом мне помогло второе дыхание, дотащив меня ещё метров на сто. Когда я совсем выдохся, я обернулся к догоняющей меня Славе и, вытянув руку вперёд, как бы сдаваясь и одновременно прося её не подходить ко мне, еле сказал: — Отъебись… прошу!.. — Откуда ты узнал про… озеро? — она переводила дыхание, готовясь ещё к одному забегу. — Да я из будущего, блин… Ну разве я… соврал, а?.. — Но бежишь… — она хотела мне поверить: я видел это по её глазам. — Зачем? — Автобус… где? — Уехал! — Да как, блять?! Он минуту назад тут был. — Ты ошибаешься, — покачала головой Славя. — Его не было. — А про одежду? Это-то ты не отрицаешь? Я говорил ведь, что водитель мне нужен, чтобы вернуть одежду. — Не было этого. Но подожди, — быстро перебила меня Славя, — ты правда из будущего? — Сто раз — да! Блять, вот, любишь же ты поверить, когда всё уже коту под хвост!.. — Скажи ещё что, чтобы я поверила… — Это бессмысленно, — я сплюнул на землю кислую слюну, — ведь мне пора. — Куда? В будущее? — В прошлое, говоря начистоту. Опять попробую. — Что… попробуешь? — Спасти себя, блин. Славя, скажи начистоту: ты когда поверила мне? — Не знаю… — Да знаешь ты; не жеманься, блин. — Правда… — Бля-я-я!.. Но про озеро-то правдоподобно было? (она кивнула.) А про стихи? — Про стихи я не поняла… Это, честно, очень сконфузило меня… — Отлично! Спасибо! Ну… ты это, как бы, не думай, что ты всего лишь Славя. Ты — сверх-Славя! Я это к тому, что, если вдруг что… знай: Семён Персунов — это на века. Я не знаю, как существуют миры, которые я покинул, но оставляю это на твоё усмотрение, милая Славя. Хотя это я зря. Короче, давай, не поминай лихом!.. Я побежал, но бежал я, как обычно, от своих собственных эмоций, которые я даже чередой убийств не смог затоптать полностью; и торопливые, пытающиеся настичь меня шаги тяжким эхом отдавались у меня в ушах. Славяна бежала за этим резко ворвавшимся в её жизнь парнем, пока у неё хватало сбившегося дыхания. Она пробовала и кричать ему и давить на жалость всхлипнувшим голосом, но парень не останавливался. Тогда она присела на дорогу, плача без причины и вытирая глаза, быстро-быстро туманящие горизонт, — пока в одно мгновение дорога не очистилась.