есть только мы

      Глаза сверкают в непомерной темноте — здесь ни приевшихся лучей прожекторов, ни мерцающих стёкол толстостенных бокалов, ни загорающихся тут и там камерных вспышек,— насыщенные синевой, пытливые зеницы остаются буквально единственным источником света в отгороженной от лунного сияния комнате. Вай похожа на изголодавшегося хищника, и шрамы на её лице лишь дополняют её рысью походку, холодный, оценивающий взгляд.       Тут жарко так, что под воздействием первой стопки коньяка разъедает не разум, а тело — оно поддаётся пышному пламени, танцующим языкам разгорающегося огня, чувствует на себе прикосновения брызгающих искр. Вай знает меру, ей хватило двух залпом выпитых рюмок, чтобы сделать шаг вперёд и сознательно упасть в бездну пытливого желания. Третья берётся в руки для вида, чтобы не выпадать из общей концепции позднего вечера.       Девушка пропускает пятерню сквозь щекочущие лицо волосы и внимательно осматривается — медленно, точно делает математический расчёт, переводит глаза от одного скопления людей к другому, примечает повадки, подпитывает интерес, решает, стоит ли ей приближаться к кому-либо. Зрачки характерно расширяются, стоит начать сканировать каждого с ног до головы — отсутствие света мешает вглядываться в дальние углы помещения, но Вай хватает близлежащей зоны для обследования.       К ней ранее никто не подходил первым, разве что только ищущие хотя бы что-то, чем можно прикурить уже зажатую между губ сигарету. Отработанное движение рукой, и Вай бессловесно поджигала фитиль, кротко кивала в ответ на услышанные благодарности и продолжала уделять время собственным интересам. И не всегда кому-то удавалось стать её ночным увлечением, вечера могли растягиваться до потери счёта времени, людей могло становиться больше, но никто не вызывал заинтересованности.       Расстраиваться неудачам — удел кого угодно, но точно не Вай; перед ней изначально нет строгой цели затащить кого-то в постель и прибегать для этого к обману или, что ещё ужаснее, насилию. Прославленное в Зауне заведение, даже не носящее определённого названия, было отдушиной — если в конце концов не получится удалиться домой с ноющей болью в запястье или языке, Вай отвлечёт бармена от работы и ненадолго завяжет разговор ни о чём. Это тоже служило отдыхом.       Подростки, каковых среди веселящихся каждый раз было большее количество, в состоянии аффекта любое случайное происшествие принимали за что-то из ряда вон выходящее, их юношеский максимализм рвался наружу, требовал воспользоваться физической силой, бранью. Поэтому Вай всегда оставалась в стороне, подальше от эпицентра глупых потасовок, от неприятностей, для которых была слишком хладнокровна. Её обыкновенное место — у высокой стойки, о которую можно упереться спиной, за которую можно сесть, чтобы выпить, когда ночи так и остаются наполненными одиночеством.       Вай — абсолютно не как те самовлюбленные, напыщенные распутники, пугающие девушек поведением. Она подступает осторожно, тянется лапкой, как большой кот, дотрагивается и тут же отстраняется, следя за реакцией; у неё нет тактики, заезженных фраз и глупейших комплиментов в обиходе — только располагающая улыбка и мягкий характер, с помощью которых дамы перед ней распускаются весенними бутонами.       Вспышка громкого смеха ровно в тот момент, когда одна непонятная мелодия сошла на нет, чтобы смениться другой, раздражающим потоком разразилась по помещению. Вай машинально попробовала отыскать создателя шума, и её глаза нашли виновника — взъерошенного, несуразно одетого офицера. Представители данной касты изредка заглядывали в Нижний город по известным только им причинам, но видеть одного из Миротворцев в таком дрянном состоянии — то ещё зрелище.       Примеченный у бара противоположной стены бесформенный служащий вдруг отворачивает голову от весёлого приятеля и быстро говорит что-то девушке, сидящей рядом. Его рука дотрагивается её колена, похлопывает и быстро исчезает — внимание снова сосредотачивается на шутках и бутылках намешанного спирта. Вай хмурится — неужто полное игнорирование своей партнёрши считается чем-то приемлемым? — и моментально смягчается, стоит ей вглядеться в лицо элегантной девушки.       Та сидит на высоком стуле, закинув ногу на ногу, и удручённо обводит кончиком указательного пальца обод низкого бокала. Вай загорается интересом. Возможно, на свидание с чересчур самовлюблённым офицером она согласилась ради собственной выгоды, из жалости, по слёзной просьбе кого-то из её окружения, но явно не преисполненная желанием. Ей скучно — блуждающий взгляд и понурое выражение лица служат для этого подсказкой.       Впервые маленькое пространство оказывается достоинством, потому что незнакомка случайно натыкается на горящие глаза Вай и смотрит внимательно, почти настороженно. Хочется скорее подойти, представить себя, узнать имя, наверняка подходящее статности замеченной девушки, но слишком рано. Нужно единственное подтверждение.       «Ну же, солнышко, покажи себя».       На чужих губах появляется слабая полуулыбка. Бинго!       У дамы, точно не находящейся часто в задымлённой атмосфере Зауна, предвкушение считывается не так уж и просто — она сдержанна, манерна в какой-то привлекательной степени. Она не танцует, не имеет пристрастия к алкоголю, не позволяет воспитанности пасть. Не каждый подступится к ней в силу подавляющей энергетики, исходящей от неё, но Вай далеко не из робкого десятка, она хочет опробовать больше и пойти на подвиги.       — Твой друг явно не знает, как правильно вести себя рядом со своей женщиной.       Волосы, цветом напоминающие глубину засасывающего океана, блестящие глаза, утончённость и изящество, которым буквально веет издалека,— завораживающее сочетание необычной красоты. Вай подступает без приветствия — для них обмен ухмылками послужил первым этапом знакомства друг с другом; предчувствие, что голос возможной спутницы на эту ночь насыщен игривостью, не подводит.       Девушка бросает взгляд на отвлеченного офицера и пожимает покатыми плечами:       — Очередное доказательство, что мужчины бывают глуповаты.       Королевское произношение тут же врезается в далёкие воспоминания — Вай украдкой слышала такие округлённые, протяжные гласные, чёткие согласные и поставленную интонацию нескрываемой самоуверенности. Нет надобности спрашивать у девушки корни её происхождения, она, наверняка, открыв глаза после рождения, увидела над собой блестящие потолки, подле себя — гувернанток, в будущем учащих её манерам. Что она забыла здесь, в чахлом, пропахшем беспределом месте, будучи аристократкой — более интригующий вопрос.       Весь фокус красивой незнакомки смещается именно на Вай, и это льстит, подначивает чувствовать себя рядом с ней более открыто. Уверенности в обеих не отнимать, это выражается в смелом взгляде одной, в ровной осанке и стабильном голосе другой; будто два похожих мира случайно столкнулись, и тусклые звёзды поддались коллапсу вокруг них.       У Вай губы кривятся в антипатии, стоит ей ещё раз взглянуть на разгульного офицера — у него уровень эго нужно сбить, мало кто в здравом уме добровольно лишит девушку своей компании и позволит ей просто быть — в одиночестве, под прицелами наполненных голодом глаз, под опасностью нахальных касаний. Нет сомнений, незнакомка сможет постоять за себя, но в Вай при одном взгляде на неё начинает бушевать нужда отгородить от нежеланных бед, коих тут полным-полно.       — Знаешь, я бы на его месте и глазу с тебя не спускала.       — И почему же?       — Кейтлин,— названный партнёр девушки вспоминает о ней по неважной причине, тычет пальцами в плечо, будто спрашивая, кто стоит рядом с ней. Но Вай в памяти оставляет каждую черту девичьего лица, сейчас слегка раздражённого, и вкушает мысленно узнанное имя. Кейтлин.       — Приятель, тебе бы манерам поучиться. С дамой принято обращаться ласково, если хочешь ей понравиться. Так ведь,— ладонь ложится на скрытую платьем ногу,— кексик?       Служащий стопорится, недоумение лишает его дара речи. Его бы отвести куда-то, дать заснуть, чтобы на утро освежить пролитой на голову холодной водой и заставить думать, как ребёнка, об ужасном поведении. Но, кажется, не имеет значения, трезв он или же пьян, характер настолько же скудный, как и далёкие края Пилтовера, приближенные к Нижнему городу.       — Пока ты ищешь слова, я заберу прекрасную леди с собой.       Триумф номер два — Кейтлин, не колеблясь, принимает косвенное предложение, цепляясь за поданную руку и следуя сквозь толпу к более скрытому месту.       — Поделишься своим планом?— её голос приятно ложится на слух, ворожит, наполняет нетерпением. Вай приближается к её уху, чтобы не быть заглушенной играющей музыкой.       — Лучше узнать тебя. И глубже, если ты позволишь.       — А если нет?       Кошачья натура. С кошками играть занятнее всего — сначала приласкать их, добиться доверия, а затем с упоением наблюдать за их сменяющимся настроением, охотным стремлением быть облюбованными. Секунда, и зрачки будто сузятся, глаза — засветятся яркими огоньками, предупреждающими. Надежда сегодняшней сгущающейся ночью не угасла, а принесла звезду с затуманенного неба, отделила значимую часть от нарастающей Луны, оставляя его здесь в виде сошедшей с художественного изображения нимфы.       — Не похоже, что ты действительно хочешь отказать.       — А ты умеешь читать людей?       — Как открытую книгу.       Кейтлин здесь впервые, для неё вычурные залы с золотыми кашпо, стоящими в углах комнат, и относительно тихие собрания за столами, сделанными будто из хрусталя, привычнее, чем полнейшая свобода. Об этом она спокойно рассказывает, когда постепенно сокращает расстояние до Вай, и в глазах её кроется смирение — никаких подростковых тайн, секретных вылазок, утруждающие тренировки и съезды лучших стрелков для выяснения, кто поистине заслуживает данный статус, никаких знакомств и сотня писем с признаниями в любви, которые вычитывала тоже не она.       Её хочется погрузить в иной мир — мир, где грёзы становятся самой чёткой явью, временами граничащей с опасностью, кипятящей кровь. Кейтлин нужно хотя бы узнать, по вкусу ли ей нарушать правила и знакомиться с кем-то, чья сущность состоит из истинных предостережений, прошлое — из разбойничества, попыток выжить, у кого признаками боевого духа служат многочисленные шрамы. Тут напрочь отсутствуют церемонность и красноречие, они не востребованы среди ищущих подобие покоя людей.       Но ничего из этого не отталкивает Кейт, ни за что не мешает ей добровольно пройти на второй этаж, послушно сделать шаг в одну из незнакомых комнат и выдохнуть через приоткрытые губы из-за предвкушения, когда Вай закрывает дверь, отрезая их обеих от хаоса.       Вай знает, что и где расположено в каждой комнате этого места — они все однотипны, легки для ориентировки в поглощающей темени. Она подходит к девушке, соприкасается грудью с её спиной и кладёт руку на кукольную талию — даёт шанс уйти, обдумать собственное решение или отречься от него, но никакого сопротивления за касаниями не следует. Ровная тропинка прочерчивается кончиком носа от плеча, вдоль шеи и до самой скулы, и Вай подталкивает к кровати, улыбаясь тому, как глухой звук подошв её обуви контрастирует с цокотом каблуков, ленточки которых обрамляют ноги почти до колен.       Сознание давно позабыло, что такое стыд, который потряхивает тело, заставляет его замереть — Вай для самой себя решила, что до тех пор, пока девушки взаимностью отзываются на её цели, ей не о чем переживать. Такие ночи остаются в секрете, нет желания рассказывать кому-то о слабостях других женщин, будто мысленно обнажая их перед другими. И время с Кейтлин — не исключение; ей сделают приятно, убедят в собственном совершенстве, приведут к ангелам, поющим у райских врат, и ни за что не дадут в обиду.       Кровать прогибается, когда Вай садится удобно на её край. Руки беззастенчиво тянутся к ощущаемому теплу, почти ставшему летним зноем, и подцепляют край платья, разрешая девушке сесть на свои колени.       Кейтлин — такое подходящее для дочери богачей имя — становится причиной улыбки. Она даёт соглашение и, перекинув ногу через сильное бедро, лицом к лицу встречается со своей погибелью. Храбро, нагло, почти безбожно грязно, ведь язык её тела бесстыдно просит только об одном — «говори со мной, говори, пожалуйста». Отказ равнозначен смертоносному преступлению, лишению рассудка, и Вай обязана подчиниться.       Сегодня правила ставит не только она, что возвышает над небом, давая на ощупь попробовать комки облаков, растворяющихся в ладонях. Кейт первая тянется вперёд, её просто подводит нетерпение — да, таким, как она, избалованным, кокетливым британкам, нужно ещё попробовать угодить, выполнить их самые возмутительные прихоти немедленно. У неё губы — малиновый сироп, протекающие медовые соты; они состоят из сладости, которая становится привычкой.       Сколько людей было в жизни Кейтлин? Смог ли хоть один дотронуться до её души, если вокруг следящие глаза, не отходящая ни на шаг охрана и абсолютная тишина, умерщвляющая любые чувства? Может, усталость от долгих речей, наполненных целым ничем, огромные комнаты и длинные, никогда не пустующие коридоры стали последней каплей? А может, сама синеволосая девушка захотела попасть сюда, в параллельную реальность, чтобы взглянуть в глаза интригующей неизвестности?       Вай не позволяет упасть — крепко держит за талию, целует в ответ, направляет, растягивает поцелуй и выбивает из колеи, когда проходится языком по нижней губе. Танец с тенью дьявола — так можно озаглавить сумрак, одолевший двух нуждающихся в ласке и любви девушек и заставивший их встретиться. Тёплые ладони зарываются в волосы, служат знаком того, что Вай не отпустят, не позволят отпрянуть от себя. Поцелуй влажный, беспорядочный, но настолько лишённый пошлости, что голова прекращает работать, уступая место инстинктам.       Вай носом тычется в ключицу, обжигает собственным дыханием розовеющую кожу. Под ними сминается постельное бельё, явно подготовленное с осторожностью и аккуратностью для сна, а бесцеремонность, беззастенчивость, с которыми даже не было цели бороться, испортили эту самую опрятность.       Несколько пружин поражают комнату скрипом, глухой отзвук рейва, создающий неподдельное ощущение нахождения под толщей воды — их вдвоём будто окунули в синий океан, такой же синий, как закрытые в удовольствии глаза Вай, такой же синий, как волосы Кейтлин, падающие на лицо, мешающие поцелую.       В Вай ни капли рачительности — у неё мысли заполнены Кейтлин и представлениями о том, как та будет содрогаться в её руках, слёзно хотеть большего, пока её голос срывается, не позволяя договорить. Серьёзность напрочь пропадает с лица и остаётся только в действиях, намерениях — Вай облизывается, отстраняется на мгновение, и губы самовольно растягиваются в довольной улыбке, когда девушка, нетерпеливо ёрзающая на её бёдрах, тянется вперёд, желая снова почувствовать прикосновение её губ на себе. Но ей не дают получить желаемое — Вай смотрит на чужие полуопущенные веки, внимает разгоряченному дыханию, поощряет сластолюбие поглаживаниями ладонью по девичьей спине. Вкушает осознание, что причина всему этому — она сама.       Ловя затуманенные глаза своими, Вай безмолвно даёт указание смотреть, ни за что не отводить взгляд, потому что сейчас — их время, сейчас существуют только они вдвоём, более нет никого, кто смог бы лишить их друг друга. Сняв аккуратно кольца, Вай бережно берёт ладонь Кейтлин в свою, перебирает тонкие, музыкальные пальцы и одевает на них свои украшения. Это — обещание, что Вай ставит приоритетом девушку, которой обязана не только наслаждением, но и безопасностью.       Серебро оказывается слегка неподходящим по размеру, имеющим шанс упасть на пол с глухим призвуком, но спонтанный жест внимательности Кейтлин принимает с трепетом — металл холодит кожу и пропускает по ней изломанные, изумрудные молнии. Далее — мягкие поцелуи по тыльной стороне ладони, и всё это время Вай поддерживает зрительный контакт, подтверждает своё присутствие здесь и абсолютное упоение.       Кольца оказываются не только признанием, подтверждением и безмятежным согласием, но и горящим красным предупреждением о том, что пройдут считанные секунды, и пространство перестанет существовать. Вай станет единым целым с разгорячённой в её руках Кейтлин — их сердцебиения сравняются, станут унисонными и настолько быстрыми, что будут эхом отдаваться в голове.       Не то чтобы её хотелось испортить — скорее, просто испытать пределы и посмотреть, насколько аристократка преисполнена непристойными желаниями. Ещё никогда прежде в руках Вай не было девушек, спустившихся с верха, с самых высших ступеней, которые избегали великолепия родных замков и искали убежище в объятиях забытого Богом Зауна, в объятиях таких, как Вай.       Подол платья плавно поднимается выше, задирается до кромки нижнего белья, мнётся. Под ладонями горячая, гладкая кожа, Вай хотелось бы поцеловать девушку там, во внутреннюю часть бедра, чтобы на языке почувствовать приторность, но нужно наслаждаться лишь касаниями. Одна рука служит поддержкой, и без неё Кейтлин потеряет равновесие, а другая, уже освобождённая от перстней, проходится по чужой ноге, дразнится.       Пальцы дотрагиваются до кромки белья — медленная попытка предупредить. Необходимо быть внимательной, но Кейт думает совершенно иначе — самолично отодвигает мешающую ткань и, взяв за запястье, направляет к себе. К месту, где ей жарко, где ноет от нехватки внимания. Там мокро. Так, что пальцы невольно проскальзывают дальше, заставляя Вай зажмуриться от ощущения, по которому она невыносимо скучала.       — Так хорошо?       У Кейтлин нет сил вернуться в реальность и составить словесный ответ — она рвано кивает и прячет лицо в сгибе чужой шеи. Одна из тонких лямок её атласного платья спадает по плечу, помада остаётся лишь тусклым оттенком на губах, и остаётся надеяться, что в скором времени тело перестанет её слушаться, понимая свою зависимость от правильных касаний сильных рук.       По спине пробегает дрожь, появляется испарина — всё из-за вида, открывающегося перед Вай. Она словно лицезреет неповторимое искусство, портрет, красующийся в музее, только привносит в него собственные штрихи, повреждая идеал. Когда пальцы теряют прежний ритм, кружа вокруг нервов, синева обеих пар глаз сливается во что-то целое — в лоскут неба, в расцветающий сад голубики и пятно пролившихся чернил. Лбы соприкасаются, и Вай проникает внутрь.       — Вайолет...       Кейтлин не страшится показывать собственную жадность — чувствовать, как полумесяцы её ногтей оставляют на плечах недолговечные отметки, было приятно, словно забирать заслуженный приз. Хочется дотронуться до её лица, погладить по щеке, спуститься к аккуратной, небольшой груди и поцеловать в ложбинку, попробовать Кейтлин на вкус, удерживая за бёдра, и слушать, слушать, слушать похожее на мяуканье довольство, вибрациями проходящееся по всему телу.       Отделанные серебром кольца соприкасаются с кожей на запястье и обжигают, словно их раскалили, чтобы поставить клеймо. Кейт держится с отчаянием, царапается, но не ослабляет хватку; у неё от переизбытка неожиданной услады закатываются глаза — Вай надеется, что она видит перед собой созвездия, зажигающиеся планеты в движении и занимает место пламенного солнца, становясь центром вселенной.       Взгляд намеренно опускается вниз, но ткань наверняка дорогой одежды не позволяет разглядеть, насколько Кейт блестит от своей же влажности, насколько много её остаётся на мягко движущихся пальцах, на ребре ладони, соприкасающейся с ней при размеренных движениях. Всё, на что Вай опирается — сломленные воздыхания, всхлипы, собственное имя, растворяющееся в воздухе магическим, эфемерным веществом. Сегодня совсем не она является спасительницей, а сполна предоставляющая отдачу Кейтлин — она повсюду, ей невозможно не дышать.       Смотря на неё, Вай чувствует всеобъемлющее чувство вдохновения, бьющего через край.       Бёдра подаются навстречу — Кейтлин мало, она хочет ощутить Вай глубже, у самого сердца, и это жутко подначивает изменить ритм, не сдержать утробный рык и войти резче, неожиданнее, отчего девушка сжимается, а её бёдра заходятся в очаровательной дрожи. Она налегает сверху, прижимается всем телом, обнимая крепко за плечи, и даёт делать с собой всё, что душе угодно — доверяет. Кейтлин заслуживает это наслаждение, эти маленькие радости, которые кажутся слишком преждевременными, и для Вай, изломанной изнутри, мечущейся от места к месту, она — как исцеление.       Они за руки подходят к краю, подталкивают друг друга, и Кейт срывается первой, оказываясь подхваченной неземными силами. Она моментально обмякает, вымотано дыша, и настоящее становится вдруг безупречно правильным — Вай обнимает её в ответ, лбом упирается в подбородок и гладит по спине большими ладонями размеренно, совершенно не спеша.       Именно такой безмятежности есть место быть в ситуации непонимания, какой жизнь должна быть на самом деле. И если нет единого ответа, почему бы тогда не придумать свой? Найти благоденствие в бархатных касаниях, чувстве наполненности, эмоциональной близости, физического присутствия совсем рядом. Вай свои мысли рискует выцеловать на тонкой шее, надеясь, что её поймут, и нарушая установленное для самой себя правило — быть слишком деликатной после воцарившей лёгкости.       Но Кейтлин только гладит по волосам и касается губами виска.       Она оказывается первой девушкой, которая вместо забавной улыбки, звонкого смеха одаривает разрешением увидеть себя уставшую и уязвимую; она становится первой, кто не бросается напыщенными словами, а нежно целует в уголок губ, оглаживая щёку костяшками пальцев, позволяет привести себя в порядок — помочь поправить одеяние и волосы. Кейтлин — определение чувственности и сердечной отдачи.       Вай отчего-то хочется, чтобы она оставалась единственной, так ласково обошедшейся с ней.

____________

      Рюмка терпкого, невкусного виски в руке — Вай уделяет секунду тому, чтобы рассмотреть бултыхающийся из стороны в сторону спирт, и ставит не порадовавшее её сегодня нечто на барную стойку. За спиной ритмический шум, какие-то малочисленные выкрики возбужденных людей. Она решает поглядеть на это своими глазами, на пару секунд оборачивается незаинтересованно через плечо.       В этот раз стены украшены несуразными неоновыми картинками, по цвету едкими настолько, что болят глаза. Вай не смотрит на них, но те остаются в зоне периферийного зрения, отвлекая, раздражая и забирая на себя чересчур много внимания. Приходить сюда в субботние сумерки — чуть менее осмысленная схема. После пятничного беспорядка, который и создаётся взбалмошными любителями последнего будничного дня, уикенд уже не балует большим количеством людей, поэтому Вай и не надеется вовсе найти кого-то сегодня.       Зато атмосфера куда благоприятнее — располагает, позволяет снять напряжение обычным нахождением здесь. Даже музыка, кажется, звучит тише, не бьёт по ушам, добираясь до шестерёнок в голове острыми когтями, не грозится выбить стёкла в помещении. Вай думает, что ей этим вечером, когда свет ещё не повержен лунным превосходством, нужен лишь разговор, лёгкий флирт, а на большее и не хватит сил.       Она приходит сюда нечасто и не всегда только за одной вещью; порой нескрываемая симпатия, смотрящие в упор глаза, стремление слегка поддразнить, испытать лимиты — это как раз то, что поможет крепко заснуть в ночи. Никакой близости, намёк на неё и таинственное прощание, сходное со внезапным исчезновением в толпе.       Вай удручённо вздыхает. Может, стоит бросить это дело и просто вернуться домой?       — Здравствуй.       Усмешка срывается с губ. Она слышала этот голос — он уже однажды, разражаясь эхом, окунал её имя в сладкие воды дорогого шампанского и давал услышать тихие просьбы, чуть более громкую негу и раскатистую благодарность. Теперь Вай не уйдёт домой — по крайней мере, не попадёт туда в одиночестве, Кейт не позволит ей. Сорвать такой прекрасный куш — личный, заветный успех.