candy cane lane

      Снежинки кружились в своём незамысловатом танце на небе и падали на белый подоконник, растворяясь в общей массе лежащего снега.Я внимательно наблюдал за каждой, пока не терял её из виду и вновь переключался на следующую.Зима в этом году была рекордно холодной, а столбик термометра то и дело повышался, поэтому пришлось попросить маму принести мне тёплые вещи и мой любимый пушистый плед, который несколько лет назад связала бабушка, подарив мне его в мой первый день прибывания в больнице.Тогда мне было жутко оставаться здесь на ночь, хотелось расплакаться и биться об пол перед родителями, только бы они остались со мной.А потом я привык к этим белым стенам, уже ничего не кажется мне страшным, а каждый квадратный метр уже давно был изучен мною досконально.       — Держи, — протянула мне бабушка клетчатый плед, пока тринадцатилетний я кусал губу, пытаясь как-то успокоить нарастающую панику, — можешь спать под ним и думать, что мы с родителями здесь…с тобой.       Плед пах духами бабушки и имбирным печеньем, которое она обычно пекла каждую зиму и угощала всех соседей.Я вдыхал этот запах всю ночь, сжимал шерсть пальцами, представляя, что родители в коридоре и ждут, когда им вновь разрешат войти ко мне в палату.

***

      — Олли, — мама вошла в палату настолько тихо, отчего я испугался и чуть не упал с подоконника, — медсёстры жалуются, ты опять начал сыпать сарказмом направо и налево.Сколько мы ещё будем разговаривать о элементарных манерах поведения? — она подошла ближе ко мне и сложив руки на груди, внимательно смотрела на меня.       — Разговаривать можно бесконечно, только не факт, что я буду это слушать, — я спрыгнул с подоконника, а мама лишь громко вздохнула закатив глаза.       — Весь в отца, — вновь начала причитать мама и уселась в кресло напротив моей кровати.       — Не угадала, — сказал я застёгивая молнию на куртке,ведь мы с мамой договорились съездить в торговый центр за подарками для родственников, — я ещё хуже.У отца хотя-бы нет лейкемии, — я засмеялся, а мама лишь цокнула, данные разговоры слишком раздражали её.       В семье всем до сих пор было трудно свыкнуться с мыслью, что я смертельно болен и могу умереть в любой момент. Они пытались избегать тему рака, будто его и не существовало вовсе, а все мои походы в больницы были ничем иным, как просто профилактикой. Мама словно блокировала те мысли, что её сына может однажды не стать, и всегда раздражалась, когда я шутил на тему своей болезни. Я не боялся умереть. Перестал бояться, когда произошёл рецидив и рак атаковал с новой силой. Именно в тот момент, когда мой лечащий врач поджал губы и жалостливо взглянул на меня, страх моментально отступил. Я больше не надеялся выздороветь, хотя продолжал лечение, потому что родители настояли,идти нужно до конца. И семнадцатое Рождество в своей жизни я снова отмечал в стенах больницы, абсолютно один.       — Хочу подарить отцу свитер, — говорит мама, когда мы въезжаем на парковку торгового центра.       Я лишь усмехаюсь и качаю головой, потому что мама на каждое Рождество дарит отцу свитера, сделав это своей маленькой традицией. И все настолько привыкли к этому, но папа каждый раз улыбался и целовал маму в макушку, натягивал на себя новый свитер и праздновал в нём.       — Что хочешь получить на Рождество? — спрашивает мама, когда свитер для папы выбран, а мы с ней медленно прохаживаемся по торговому центру, и я невольно заглядываюсь на витрины магазинов.       Мне хочется вновь глупо пошутить и сказать, что я не откажусь от порции здоровых лейкоцитов, но портить маме настроение совсем неохота. Даже если мне плевать на мою болезнь, обижать родителей своим безразличием устал. Четыре года довольно большой срок, и видеть грустные глаза мамы на протяжении этого времени становится уже невыносимым.       — Не знаю, — жму плечами, — очень хотелось бы отпраздновать дома.       — Олли… — голос её предательски дрожит, и она хватает меня за запястье, останавливая.       — Не нужно, мам, — выдавливаю из себя улыбку, — я уже не маленький и всё понимаю. Пойдём, хочу выбрать что-то для бабушки.       К середине дня я выматываюсь и прошу маму сходить в Макдональдс, на что она охотно соглашается, хотя ненавидит фастфуд. Я знаю, что ей хочется хоть немного порадовать меня, учитывая, что это последние радости перед концом года. После у меня начнутся бесконечные процедуры, химиотерапия и куча таблеток, от которых постоянно тошнит. Я смогу выйти из серых стен только через пару месяцев, когда все праздники уже закончатся, а атмосфера на улицах будет слишком серой и обыденной.       — Ты будешь что-то? — интересуюсь я, когда мы занимаем свободный столик на фуд-корте. Мама качает головой и принимается переписываться с родственниками в WhatsApp, вручая мне в руки свою карту. Я неспешно иду к кассам, не зная, что хотел бы поесть и хочу ли есть вообще. Занимаю очередь и внимательно рассматриваю табло, понимая, что ничего из списка не привлекает. Когда подходит моя очередь, то я поднимаю глаза и замираю, чувствуя, как внутри что-то обрывается. А на меня чуть ли не опрокидывается стакан с колой.Ярко-голубые глаза напротив внимательно смотрят на меня с не меньшим замешательством.       — Простите, я нечаянно, — говорит блондин и извиняется за то, что чуть не облил меня газировкой.       — Привет, Йоонас, — хриплю я.       — Здравствуй, Олли, — звучит тихо, но благо, со слухом у меня всё отлично. — Как ты?       — Нормально, — хмыкаю, хотя по моему виду так и не скажешь. Я слишком похудел за последнее время. — Сам как?

— Мы с Йоэлем ходили в кино смотреть «Охотника на монстров».Ты случайно не смотрел?       Я усмехаюсь блондину и пожимаю плечами.       — Ты же знаешь, я терпеть не могу фэнтези, — очередь на кассе доходит до меня и я делаю свой заказ, всё дальше отходя от Йоонаса, а тот так и смотрит мне в спину, — мне просто колу, — говорю я и, оплатив картой, быстро иду к столику, стараясь не оборачиваться, хотя знаю, что Порко до сих пор не может оторвать от меня взгляд.       — Ты же был голоден, — хмурится мама, когда я чуть ли не падаю на стул и жадными глотками начинаю пить газировку, старательно пытаясь не выдать дрожи, проходящей по всему телу, после такой неожиданной встречи.Йоонас Порко.Угораздило меня встретить чёртового Йоонаса Порко в торговом центре! — Тебя опять тошнит?       — Нет, — качаю головой, — ты же сама всегда говорила, что фастфуд гробит наше здоровье, — пытаюсь отшутиться, и мама начинает медленно успокаиваться.       Мы сидим в полнейшей тишине, и ещё пару раз я оборачиваюсь, но знакомого парня больше не замечаю.Видимо, он уже ушёл.И это к лучшему, потому что видеть его снова мне страшно. Мои пальцы до сих пор подрагивают, и я стучу ими по столу, отбивая незамысловатую мелодию. Мама пару раз звонит отцу, говоря, что ему стоит заехать ко мне после работы, потому что в следующий раз мы увидимся только лишь через пару дней. Она даже хочет всунуть мне в руки трубку, чтобы я сам уговорил папу приехать, но я отказываюсь, потому что мысли забиты совсем иным.Йоонас не выходит из головы. Как бы я ни старался переключиться, я всё равно думал о нём. Я вспоминал каждую деталь его лица, чтобы сопоставить с теми, которые отпечатались в моей памяти ещё тогда, год назад, когда он ушёл, оставив меня с новостями о рецидиве наедине.       — Как я смогу пережить твою смерть, Олли? — прошептал он тогда, отпуская мою руку, пока мы стояли на морозе. Его, будто электрические глаза, блестели от слёз, но он не плакал, лишь шмыгал носом.       И я тогда всё понял, и даже не старался удержать того, кто рвался уйти. И пускай, я не собирался тогда умирать, но держать рядом с собой человека насильно не мог. Йоонас не был игрушкой, он был личностью с полной свободой действий. И даже если в тот момент его действия ранили меня, я всё равно улыбнулся и обнял его на прощание, пообещав больше никогда не появляться в поле его зрения. Я удалил его номер в тот же вечер, хотя знал его наизусть, почистил все переписки, твиты и фотографии, просто уничтожив все моменты с блондином. Но стереть из телефона намного проще, чем из памяти, и, к сожалению, мне не удалось забыть его насовсем. Я дышал, ел, пил и жил без Йоонаса, но жизнь эта уже не казалась такой же яркой и красочной, как с ним. Она была однообразной, и это однообразие добивало больше, нежели его уход.       — Бабушка с дедушкой заедут через пару дней, — сообщает мама, паркуя машину у здания больницы. — Мы с отцом приедем на выходных, на работе слишком много дел.       — Договорились, — киваю и обнимаю её на прощание, вдыхая в себя запах её волос, которые всегда пахли пионами. — Погладь Бадди за ушком за меня.       Мама смахивает слёзы и посильнее сжимает меня в своих объятиях, словно это моя первая химия, и она никак не может смириться с этим. Наверное, никогда и не сможет.       Я машу рукой, пока автомобиль не скрывается из поля зрения, и, вдохнув морозный воздух, иду к дверям больницы, слыша, как знакомый голос окликает меня:       — Олли! — оборачиваюсь и замечаю Йоонаса, что несётся ко мне со всех ног, поскальзываясь и почти падая. — Олли, постой, пожалуйста!       Замираю и просто смотрю на парня, который сокращает расстояние между нами, а моё сердце начинает сильно колотиться в груди, норовя выскочить. Мне хочется раствориться в воздухе, смешаться со снежинками и пропасть из его поля зрения, но меня припечатывает к земле. Я просто смотрю на бегущего ко мне Порко и не могу пошевелиться.       — Фух, успел, — он останавливается совсем рядом и сгибается, упираясь ладонями в колени, чтобы отдышаться. — Привет, — улыбается и смотрит на меня, который ничего понять не может.       — Уже виделись, вроде.       — А, да, точно, — парень наконец выпрямляется, и я вижу, как по его лбу скатываются бусинки пота.       — Ты что-то хотел? Мне нужно идти в палату, скоро обход.       — Нет, то есть, да, — он выдыхает, собираясь с мыслями, — можно твой номер?       — Что? — я усмехаюсь, хмуря брови. Мне ведь не послышалось? Нет, точно послышалось.       — Ну, номер телефона, — повторяет Порко большей серьёзностью в голосе. — Я потерял старый мобильник, номер пришлось сменить, а твой просто вылетел из головы.       — Не думаю, что он нужен тебе, Йоонас. Мой рак никуда не ушёл и вряд ли уйдёт, так что в ближайшее время меня может и не стать вообще. Однажды это испугало тебя, так что…       Но он не даёт мне закончить, потому что в следующую секунду чувствую, как чужое тело прижимается к моему, сгребая в кулаки мой пуховик.Порко крепко обнимает меня, а я стою и ничего не могу сообразить. Хочется оттолкнуть его, но запах его волос, проникающий в ноздри, не даёт этого сделать. В голове вихрем проносятся все воспоминания, связанные с Йоонасом, и это заставляет слёзы навернуться на глаза. Зачем? Ну зачем он снова поступает вот так?       — Я был идиотом, Олли, — хрипит он куда-то в мой воротник. — эгоистом, не знаю, какие ещё эпитеты здесь можно подобрать, но это всё обо мне.       — Ну,это не совсем эпитеты, — усмехаюсь я, на что он лишь недовольно тычет мне в бок, мол, заткнись, не видишь, мне и так сложно.       — И что же изменилось сейчас?       — Я всё обдумал.       — И моя смерть тебя больше не пугает? — я вздёргиваю брови и отстраняюсь от парня, заглядывая прямо в карие глаза.       — Пугает, конечно, но… — он запинается, — но дальнейшее существование без тебя, пока у нас есть возможность быть вместе, пугает ещё больше.       Я не знаю, что ощущаю в этот момент, потому что всё валится на меня сплошным комом, не давая возможности даже нормально вдохнуть. Смотрю на парня напротив и понимаю, что сам не хочу снова отпускать его. Не в этот раз. Не сейчас, когда он стоит прямо передо мной и говорит, что его чувства никуда не ушли. Я совершенно точно не хочу снова лишиться Йоонаса Порко.       — Вот, — я протягиваю ему свой телефон, — запиши свой номер. Мне нужно подумать над этим всем, и если я напишу тебе, можешь считать это положительным ответом.       — А если не напишешь? — спрашивает он, трясущимися пальцами вбивая цифры на клавиатуре.       — Тогда можешь считать, что химиотерапия прошла неудачно, и я умер. Пока, Йоонас.       — Напиши мне, Олли, — проговаривает он вместо прощания и отходит на пару шагов, а я открываю дверь и ныряю внутрь больницы, быстрым шагом несясь к своей палате.

***

      — Как твои дела? — бабушка проходит в палату, лучезарно улыбаясь, а я снова удивляюсь её способности ни капельки не стареть.       — Жив, но до смерти хочу мятные леденцы, — проговариваю я, а она треплет меня по голове и хохочет.       — Значит, есть цель поправиться побыстрее.       — Тогда с тебя мятные леденцы, две упаковки!       Она снова смеётся и кивает, говоря, что готова купить мне все леденцы в мире, если я поскорее выйду из больницы.       Бабушка уходит через пару часов, и я долго грустным взглядом сверлю дверь в палату, наивно полагая, что сюда сейчас войдут родители, хотя я был предупреждён, что они придут лишь завтра. Скука и тоска накрывают новой волной, и я не знаю, чем мне заняться, пока на глаза случайно не попадается мой мобильник, лежащий на тумбе. Сомнения грызут изнутри, пока рука тянется к телефону, а пальцы сжимают его, но я перебарываю их и, закусив губу, печатаю сообщение. Я: Химиотерапия прошла успешно, представляешь, я жив.

Навсегда твой Йоонас Порко: Хочешь что-нибудь?

Я: Кроме как изменить твой дурацкий ник в What’s App?

Навсегда твой Йоонас Порко: Этого хотеть, поверь, не нужно:)Но что-то же ты хочешь?

Я: Мятные леденцы!