Чай со сливками

      Берег. После долгих месяцев в море одно это слово возбуждает и распаляет. Без вина пьянит. Даже крики чаек какое-то время кажутся… Проклятье, как же их ухитряются обозвать поэты? Романтичными, нет? Что-то вроде того, определённо.       Как и любой человек, капитан фрегата Его Величества «Молниеносный» Патрик Коллинз имел слабости. И как любой из его экипажа жаждал потешить себя одной из них. Однако залихватский молодецкий пыл остался в прошлом: капитан не мчался, что волосы назад, в первый же бордель и не спускал на утехи всё, вплоть до пуговиц мундира — нет. Впрочем, с последним можно поспорить…       Она, кажется, гаитянка. Она говорила, ведь Патрик уже спрашивал. Просто он забыл. Да и важно ли ему это? Она — его слабость с фигуркой, будто выточеной краснодеревщиком, с кожей цвета кофейных зёрен, с непослушными смоляными локонами. Едва он переступил порог не первый год знакомого дома — тут же нашел её. Впрочем и не искал, ведь она здесь ждала только его.       Она встретила, как никогда не встречала его любезная супруга Айрин: не скрывала за тонкостями этикета того, как соскучилась, не скупилась на нежные слова, которые ласкали не только слух. Патрик смеялся, что платит ей не столь уж и много, чтобы она так старалась. А она смеялась, что не всё приятное можно купить. И над обоими смеялась жизнь — как бы то ни было, они никогда не смогут изменить своих ролей в судьбах друг друга.       Пусть так. Пусть лишь на хлопковых простынях им суждено быть вместе — уже того, что она есть в его жизни, Патрику достаточно. Мало только времени — на суше оно проносится, не успеешь глазом моргнуть.       Она встала с постели тихо, постаралась не разбудить его. А он сощурился будто хитрый кот и наблюдал за ней из-под своих растрепавшихся соломенных патл. Не хотелось отвлекать её. Хотелось видеть, какая она, когда не нужно отрабатывать плату.       И так же бесшумно она села на пуф перед большим зеркалом; тряхнула густой гривой, вмиг рассыпавшейся по плечам, по спине, и надела серёжки — он привёз их ей из Индии. Сапфиры сверкнули как звёзды южного небосклона, а губы её тронула улыбка — нежная. Вот только чёрные глаза явно стали печальнее. Почему?       Словно заметив, что капитан не спит, она обернулась, усмехнулась коротко, достала из стеклянной вазы страусиное перо цвета фуксии и вернулась в постель.       От этого прикосновения — невесомого, но в то же время пробирающего — по спине одна за другой прокатились волны мурашек. Притворяться дольше Патрик не смог:       — Какому из скупщиков нести душу, чтобы остаться с тобой навсегда?       А она рассмеялась.       — Зачем тебе?       — А ты не догадываешься?       Он сгреб её в охапку и повалил на подушки рядом с собой. Конечно, она догадывалась. Уже давно. Быть может, ещё раньше, чем догадался он сам.       — Тебе понравились серьги?       Она закивала и нежно провела пальцами по его груди.       — Тогда отчего глаза грустные? Что-то не так?       Ладонь её остановилась. Как будто сказал он то, что не должен был. И с ответом не торопилась: помолчала странно, потом привстала на локте и заглянула в его глаза — так серьёзно, что Патрик на миг засомневался, хочет ли он в самом деле это знать.       — Серьги красивые. Очень. Я знаю, что они дорогие. Такие никто не может купить. Из… таких, как я.       — Этот подарок не в счёт…       — Я поняла, — она не дала договорить. — Хочу тоже сделать тебе приятно.       Уже слышать одно это — бальзам на душу. Что говорить о большем?       — Это лишнее, — он усмехнулся и коротко чмокнул её в висок.       — Нет. Я так хочу.       Готов поклясться: в голосе её проскользнули капризные нотки. О, где ты, скупщик Сатаны?       — У тебя же есть слабости.       — Ты.       — …кроме меня.       Когда холодный ветер яростно мотал и рвал паруса, а сонмы солёных вод били палубу, Патрик порой вспоминал, как мальчишкой мечтал о такой жизни. Он не жалел — ни на миг, как бы тяжело ни приходилось, с чем бы столкнуться ни довелось. Именно этой жизни хотел он. Именно в море. Только эта судьба — его. И любая другая без надобности. А в вечер, когда наконец решился сказать об этом отцу, мать подала девонширский…       — …чай со сливками.       Она обратила к нему смущённый взгляд.       — Серьёзно, — кивнул он. — Пристрелил бы за него.       Обезоруживающая улыбка коснулась её пухлых губ. Она молча поднялась, накинула пёстрый халат и вышла.       Для Патрика навсегда останется загадкой, как возможно это: ведь она ни разу не пробовала такого чая — это уж точно, не в Саванне, нет. Да и где бы здесь нашёлся тот самый сорт? Однако же и густота сливок, и мягкость сконов, и аромат этого чая, ровно как в тот вечер — он не мог перепутать, он слишком хорошо всё запомнил.       Он запомнил и её. Фигурку, будто выточенную краснодеревщиком. Кожу цвета кофейных зёрен. Непослушные смоляные локоны. Он запомнил глаза, которые его любили. Которые в тот день он видел в последний раз.