Чувства.

Время тянулось тягуче-медленно. Казалось, что прежде, чем минутная стрелка сдвинется на следующее деление, пройдёт целый час. В голове беспорядочно роились мрачные мысли, не желая быть прогнанаными. За окном была тёмная тишина, холод, ветра тоже не было; только яркий свет уличного фонаря, который был единственным источником света в комнате, разрезал постепенно густеющий под потолком Страх. Страх. Заснуть не получалось уже пару часов. В спальне, как и во всей квартире в общем, было холодно. Здесь — из-за открытого настежь окна, в остальных помещениях — просто… потому что? Потому что зима. Серёжа зиму не любил. Она всегда была для него пустой и мёртвой, особенно когда завывал северный ветер, обдавая ледяным своим дыханием, будто смертельным, могильным холодном. В красоте её было все спорно: белая земля, дома и ветки деревьев смотрелись одиноко, и все казалось пусто. Снег лежал и на дорогах, будто поднимая их выше, и все снова казалось слишком близко к глазам, будто стоишь на коленях и все видишь ближе. Он ощущал, будто он меньше каждого сугроба, что вот-вот, и его раздавит большим зимним ботинком грузный мужчина, возвращающийся с работы. И он будет лежать, раздавленный и растекающийся, и кричать, но никто, совсем никто, его не услышит и даже не увидит, потому что его просто стрели и растоптали в этой омерзительно белой зиме. Страх. Он окутывал, обволакивал, забирался цепкими когтистыми лапами под кожу, царапая её, зудя и разрывая. Потом, липким комком подбирался к груди, выше, выше к горлу, расплавляясь щекочущими ощущениями внизу живота и там, где кончается глотка, сжимая сильными, уже стальными щипцами, на которые сменил свои лапки. Он рос с каждым вздохом, как снежный ком, и грозился распасться в любую секунду, только сам зная когда и где, подставляя и себя и своего хозяина. Хотя Серёжа никогда не был хозяином своего Страха, скорее тот управлял им и всеми его действиями. Он запрещал выходить из дома, опускать ноги на пол, вставать с кровати, и даже дышать или открывать глаза. Он свирпествовал, злился, горел, а потом тлел, как угли — снаружи чёрный, пугающий, а внутри — огненный, горящий. Но иногда, когда Серёжа все же перехватывал контроль, и Страх будто прятался, разливался густой чёрной жидкостью по венам, жилам и… рассасывался, выпитываясь под кожу. Но он никогда не уходил. Страх боялся Максима. Шипел, плевался, бурлил и прятался в самые укромные уголки сережиного сознания, что собрать его и выкинуть было невозможно. Терял над Шевелевым контроль, бился где-то там, на краю сознания, и позволял другим чувствам заполнить все. А главенство занимала Любовь. Трепетная, она разливалась по телу кристально-чистым ручьём, заполняя его всего. В груди будто расцветали пионы, но не разрывали её, выбрасывая свои кровавые лепестки через глотку, а мягко касались всепоглощающей нежностью и робкой заботой. Когда глаза в глаза, а руки в руках, когда сливаются губы и души, когда сама судьба сводит, потому что ловкая Неуверенность пробирается в мысли и укореняется там, на каждую мысль о нем отвечая слепым «а если нет…?». Любовь у Сережи ассоциировалась с весной. С цветами, распустившимися молодыми листьями на деревьях, с поющими птицами, с зелёной травой, с самим Максимом, наконец. Весной они и познакомились. И, когда рождается Чувство, ещё маленькое и не окрепшее, оно пугает собой хозяина, чего страшится и само, предпочитая, как Страх, забиваться куда-то далеко-далеко, чтобы не нашли никогда да не вырвали с корнем, оставляя железный привкус крови на языке, как когда артериальное поднимается, и лопаются сосуды, и она, багровая, бежит из носа. Это значит, что убили маленькое новое и непонятное Чувство, которое совсем было не виновато в том, что человек не справляется с собой. Но сейчас, когда по замерзшему Сережиному плечу скользит тёплая родная рука, Страх вновь скрывается, убирая железные лапы с горла уверенной и крепкой Любви, и, наверное, это победа. Сережа двигается ближе к Максу, прижимаясь тёплой спиной к его груди и расслабляется, чувствуя, как любимые руки обнимают его поперёк живота. Любовь снова победила Страх. Хотя, конечно, победила в битве. Но не в войне.