Уголь

      Цепкий взгляд голубых глаз не отрывался от практически обнажённого тела. Уголь в руке почти трещал, пачкая пальцы сильнее, а бумага всё больше наполнялась смыслом.       — Олег, не вздыхай так горестно, — сделал замечание Разумовский, резко очерчивая что-то на листе, — Мешаешь.       — Серый, это издевательство какое-то.       Волков лежал на мате совершенно голый, лишь укрыв причинное место маленьким полотенцем для рук, взятым из душевых. Внимания Сергея не избежали и крупные мурашки на литых плечах, и ещё чуть влажные, стоящие колом чёрные пряди волос на макушке, и потяжелевший тёмный взгляд.       — У нас соглашение, — напомнил Разумовский, нахально улыбаясь. Олег сипло простонал.       Тяжело делить быт с художником. У того, вместе с частыми переменами настроения и всплесками чрезмерной активности, случались ещё и наплывы страшнейшего, всепоглощающего вдохновения. Оно копилось в Серёже часами, днями, месяцами, а потом выливалась в маниакальное желание раздеть кого-нибудь фигуристого и зарисовать со всех сторон. Олега это часто не устраивало, особенно когда его партнёр нападал в самый неподходящий момент.       Так вот у них и сложилось соглашение: раз в пару месяцев Серёжа раздевает и рисует Волкова в разных техниках и позах, заранее сообщая о своих намерениях. Они ныкались, где придётся, и часто не останавливались на удовлетворении только духовных потребностей. Взаимовыгодно.       — Серый, мне холодно.       — Терпи, казак, — отозвался с ухмылкой тот, — Атаманом будешь.       На самом деле рисунок был уже почти готов, но Серёже просто нравилось смотреть на настолько открытого и беззащитного Олега. Было безумно приятно просто разглядывать его, мысленно составляя уже давно заученную наизусть карту шрамов и родимых пятен. Не оглядывать, второпях срывая с него одежду, не обследовать во время совместного быстрого душа, а целенаправленно, пылко и жарко облизывать взглядом.       — Серый, я заболею, — напомнил о себе Олег, замечая, что партнёр совсем перестал что-либо делать, — Тут пол холодный, у меня сейчас задница отмёрзнет.       — Мерзляк, — бросил шутливо Разумовский, оставляя уголь и медленно приближаясь к всё ещё лежащему на полу мужчине, — Жалуешься, как детсадовец.       Волков старался держать лицо, не снимая маску недовольства, но это было крайне сложно, когда Серый так плавно подкрадывался, ухмыляясь совсем по-лисьи. В глазах уже черти плясали и улыбка дьявольская становилась всё шире.       Он остановился на самом краю мата, рухнул коленями на прохладную поверхность, и наклонился над мужчиной. Совсем близко, так, что тот смог почувствовать жар, исходящий от его тела, и со стыдом заметить, что полотенце на бёдрах заметно сдвинулось. Чёрные, угольные пальцы Разумовского легли на щетинистую щёку, приподнимая потрескавшиеся губы ближе к своим, покрасневшим от постоянных нервных покусываний. Олег рвано выдохнул:       — Согреешь меня?       — Если хорошенько попросишь, — с шипением прошептал Сергей и хотел уже поцеловать желанного мужчину, но рядом что-то громко упало.       — Могли и предупредить! — пыхтела Лера, скрываясь в раздевалке и даже оттуда высвечивая покрасневшими ушами, — Я определённо не хотела это видеть!       — Прости, Валер! — отрываясь от невероятно привлекательного художника, крикнул (как смог) Олег, — Мы успеем, успеем, что ты переживаешь, — пробубнил он затем недовольно, передразнивая Серёжу, — Как я теперь ей в глаза смотреть буду?       — С гордостью! — чмокнул тот его в нос, не переставая улыбаться, — С гордостью, присущей самой прекрасной музе на планете! Я постараюсь сделать так, чтобы ты стал следующим Давидом.       — Сейчас растаю.       — А у Давида листик и то пошире был! — заметила из раздевалки Лера, получая в ответ недовольное цоканье непонятого художника и согласный смешок его уже порядком замёрзшей музы.       — Продолжим вечером?       — Конечно, куда я денусь.