Трудности бытия

— Что случилось?.. Казуки в простом домашнем платье, поверх которого на плечах лежали лямки рюкзака, выглядела столь инородно среди шумного застолья — у Хиги, друга еще со времен банды, круглая дата, четверть века, — что за нее вдруг стало неловко перед парнями. «Мальчишник! Гуляем! Бухаем! И чтоб никаких баб даже в разговорах!» Казуки не замечала ни косых взглядов, ни перешептываний. Перебирала пальцами подол. — На Тяку-чана... упала гладильная доска. Я относила белье, как — бам! — от этого «бам!» Харуяма вздрогнул всем телом. — И у н-него теперь... ухо странно прижато и лапа подвернута... Я так б-боюсь за него, Хироши. — Глупая. Почему сразу не позвонила в ветеринарку? — Харуяма поднялся из-за стола, натянул торопливо джинсовку. — Прошу прощения. Пойдем на улицу. Он взял ее за руку, быстрее уводя из места, где не поймут, что обыкновенный рыжий кот значил для них двоих. — Он со мной... Хироши, — Казуки прижалась к его спине, вся холодная. — В рюкзаке. Из рюкзака тут же раздалось жалобное мявканье. Рюкзак они покупали специально для переноски животных, и через клапаны для воздуха голос Тяки звучал особенно душераздирающе. Харуяма вжикнул молнией, любуясь на помятого, несчастного, со впалыми щечками Тяку. Вокруг уха свалялась шерсть. — Я не смогла найти свой телефон. Ума не приложу, где он. Так бы я и тебя не стала бы беспокоить... Я была в такой панике, Хироши, Тяка плакал. Тогда я собралась и приехала. Прости, что испортила праздник... — Забей, — Харуяма погладил Тяку по холке. — Сейчас посмотрим, где здесь ближайшая клиника... На обоях в телефоне стояла их с Казуки совместная фотка — Казуки улыбалась, и Харуяма приобнимал ее за плечи. Глупо променивать это на пьяную компанию — пусть и своих в доску друзей. Но в больнице рядом с Харуямой была она, Казуки — хрупко-ломко-острая девочка. В ветеринарке их успокоили тем, что у Тяки всего лишь мелкие вывихи и большой стресс, бывали случаи и хуже. Зажатой и плотно прижатой к столу тушке сделали укол, вправили лапку и ушко, выписали мазь и витамины. И пожелали счастливой совместной жизни. Ну, следовало надеяться. По дороге Харуяма накинул джинсовку на Казуки, взглянувшую на него на миг исподлобья, но смягчившуюся быстро. Рюкзак, впрочем, пришлось отбивать боем. Жило в Казуки еще это буйство, противоречие и упрямство. Харуяма скользнул по ее руке, обвел косточку на запястье и переплел их пальцы. — На байке бы сейчас... — Скучаешь?.. — Как по лучшему другу. После выписки Харуяме рекомендовали воздержаться от самостоятельного вождения, и срать он хотел — только чуть не врезался в оградительный забор на трассе. Голова поплыла резко-спонтанно. Слишком высокая концентрация внимания. Кататься ему теперь — только по сельской дороге и желательно прямо. Обидно. Ужасно. И ничего нельзя сделать... — Значит, я выучусь — и буду вас с Тякой-чаном катать. — Смеешься, что ли? Нонсенс — у девушки скамейкер парень! На нас все тыкать будут. — Пусть хоть утычатся. Мне всё равно, — Казуки встряхнула волосами, легко вырвалась вперед, пропуская велосипедиста, увешанного сумками, — не переубедишь. — Почему ты такая? Казуки развернулась — в ожидании зеленого человечка на светофоре, — поджала губы и выдохнула, поймав тишину между снующими машинами: — Потому что люблю тебя. Казалось, ей удивительно легко даются подобные признания. Дом встретил их запахом жженного дерева. — Только не говорите, что я забыла выключить утюг! — Казуки скинула туфельки и устремилась к валяющейся в углу гладильной доске. Харуяма бережно выпустил Тяку на свободу, и Тяка на полусогнутых лапах, выгнув спину, заозирался испуганно, обнюхал всё тщательно и от счастья, видать, нассал на пол. Харуяма цыкнул и швырнул на лужу тряпку. — Ну, чего там?.. — Нам нужно перестилать кусок паркета... — Казуки сидела на корточках и обводила пальцами коричневое пятно. Утюг с выдернутым шнуром стоял вертикально. — Прости, мне казалось, я выключала... — Главное — не пожар. И Тяка-чан живой. А пол здесь давно требовал ремонта. Посчитаем за знак. — Я... очень неуклюжая в быту, — Казуки снова затеребила подол платья пальцами-пауками. — И приношу лишние хлопоты... — А я — образец хозяйственности, что ли? А уж Тяка-чан — просто блюститель. Не успел прийти — расписался, что полный порядок. Спишем на стресс, но если эдакие проверки повторятся, нужно будет с ним серьезно поговорить. — Думаешь, он поддается воспитанию?.. — Казуки бледно улыбалась, поникнув, будто и здесь она была виновата. — Думаю, тебе нужно переключиться, — Харуяма подхватил ее на руки, и Казуки ойкнула. Вскинула взгляд, полный полутревожного волнения. — Сама не своя от пережитого. Харуяма потянулся Казуки поцеловать — Тяка шмыгнул под ногами, крадя равновесие. Харуяма переступил вперед-назад и упал на паркет, раскидывая руки. Казуки вцепилась в его футболку, приникшая доверчиво, слушающая шальное сердце, и поднялась плавно — на фоне трепещущих занавесок, ало-золотых от заката, особенно неповторимая, нежная, хищная... Харуяма нащупал на ее платье молнию, и все это шуршащее, многотканевое стянул через голову, огладил лопатки. Белье на Казуки — кремовое, с какими-то розами, и в нем Казуки выглядела ничуть не хуже — лучше — девушек с обложек. Харуяма подался вперед, целуя ее высокую шею, спускаясь до ямочки между ключиц и пальцами обхватывая грудь, небольшую, зато удобно — идеально — ложащуюся под ладони. Казуки выгнулась, расстегивая лифчик, и чашечки легко поддались, открывая острые соски. Харуяма припал к ним губами по очереди, и Казуки выдохнула ему на ухо, собрала гармошкой футболку, потянула вверх. Харуяма избавился от лишней одежды, прижался, чувствуя ответную дрожь. Скользнул пальцами со спины к трусикам Казуки, надавливая на выступ клитора и слегка массируя. Казуки ногтями впилась в его плечи. — Хироши... Харуяма помнил тот день, когда она стала звать его по имени: они сидели на крыше в обнимку, празднуя ее поступление в универ горячим шоколадом, и когда Харуяма прошептал, морщась: «иди домой», Казуки сказала решительно: «я уже дома, Хироши». Половину вещей она и так к нему перетащила, остальное уместилось в одну объемную коробку. Тяка на эту коробку тоже нассал. Харуяма упал обратно, давая Казуки волю. Казуки нуждалась в том, чтобы чувствовать себя направляющей. И она — с этими торчащими острыми сосками, с намокшими трусиками — огладила его член с легким румянцем на скулах, с темной бездной глаз. И смотрела жадно-пугливо. Член в ее ладони и правда казался внушительным. — Если не хочешь ребенка, нам нужен презерватив. — А т-ты хочешь?.. — Казуки неловко загородилась волосами. — Тебя? Или ребенка? — Харуяма гладил Казуки по бедрам, чувствуя ее желание — насадиться, слиться, впустить в себя, задрав голову, как она любила. — Ребенка... — у Казуки надломился голос. — Я думала об этом... Не с Тякой-чаном же нам всю жизнь возиться... — По-моему, неплохой вариант. Но если серьезно — закончи сначала учебу, и мы подумаем над этим вместе. Казуки кивнула, но подуспокоилась только после того, как Харуяма ее поцеловал. И качнулся-притерся навстречу. Казуки отозвалась волнительной дрожью и шире расставила ноги. В перспективе стать родителями... это нужно было переварить. Ему с Казуки нравилось и так. И с Тякой-чаном — следящим зелеными глазищами из тени. Может, Казуки в чем-то и была права... Но размышлять о серьезном сейчас не хотелось. Банально хотелось — трахаться. Казуки развешивала на балкончике белье — вернее, тройку футболок Харуямы и его же рабочий комбинезон, — в этом своем домашнем раздутом платье без всего под низом. Думая об этом, тянуло снова повалить ее на этот раз на футон. Только Казуки с рьяностью принялась за домашние дела и возвращаться под бок не спешила. Когда же вернется — обязательно прихватит в постель книжку. И не помешаешь. А ведь так хорошо лежали, нежась, укрывшись пледом, и Казуки водила по его груди пальцами и прижималась всем телом — мягким и гибким, еще вздрагивая после оргазма. Всё Тяка-чан виноват, затребовавший еды с такими подвываниями, словно не ел как минимум месяц. Прошедший день прокручивался в голове лентой пестрых сумбурных событий. — Казуки! — Харуме срочно потребовалось сказать ей важное. — Я боюсь ответственности. Хиге вот успел и жениться, и развестись через год со скандалом и кучей нервотрепки. Вдруг... меня тоже переклинит. — От того, что меня впишут в твой семейный реестр? — Казуки развернулась с тазиком наперевес, смахнула с лица непослушные прядки. — Я почти уверена, что ничего не изменится. А так — мне все равно. Она пожала плечами и переключилась на Тяку-чана, пытающегося забраться в свою лежанку. Из-за подвывиха у него получалось из вон лап плохо. Харуяма сел, уперев кулаки в бедра. Казуки подставила Тяке-чану согнутые колесом руки, и тот вцепился в рукава платья как утопающий. Еще и мявкал жалобно, словно его мотало во время шторма. Казуки, успокаивающе его увещевая, усадила мохнатой задницей на одеялко, отчего Тяка-чан еще и недовольно зыркнул, чудовище. Харуяма покачал головой. Подошел к Казуки, обнял со спины и приподнял, кружа. Казуки ойкнула, ударила Харуяму по руке. — Ты чего, дурак! На щеках ее вспыхнул румянец, который Харуяма, склонившись, сцеловал. — Спасибо, что ты есть в моей жизни. Казуки посмотрела на него — почти строго, забираясь взглядом под кожу. И сказала как ударила: — Я живу только благодаря тебе. И как эта девчонка умудрялась смущать его до колких иголочек в груди?.. Непроницаемо-искренняя. Всегда: что на уме — то говорила, что хотела — то и брала. Харуяма еще во время первой встречи на заправке оказался обречен. Проблемная, с гурьбой тараканов девчонка намертво примагнитила к себе одной улыбкой и твердостью взгляда, тем, что не была похожа на других легкомысленных дурочек. А сейчас — особенно. — Значит, мы взаимоповязаны, ничего не попишешь... — Харуяма зарылся носом Казуки в макушку, вдохнул запах свежести и ветра. Казуки молча обняла его в ответ, прижавшись плотно ухом к груди, откуда рвалось непокорное сердце