***
20 января 2022 г., 02:56
Есть что-то довольно извращённое в том, чтобы стоять на расстоянии плевка от судьи Верховного суда Калифорнии, когда под вашими ногтями всё ещё осталась засохшая кровь сотрудника «7-Eleven», окислившаяся в тонкую линию ржавчины.
Извращённое и ироничное.
Безукоризненно одетая женщина в костюме в тонкую полоску и туфлях-лодочках цокает каблуками по мраморному полу, слишком увлечённая своей миссией, связанной с правосудием, чтобы заметить Кастиэля или мужчину, который только что вышел из уборной.
Но Кастиэль замечает его.
Сложно не заметить.
Его веснушки резко выделяются на фоне пепельно-бледного оттенка кожи, а под зелёными глазами залегли огромные синяки, но это нисколько не умаляет его красоты. Наоборот, подчёркивает хрупкую женственность его пухлых губ и густых ресниц.
Кастиэль уже может сказать, что виски — святая вода этого мужчины.
Он одет в чёрный костюм, который слишком большой для него, размера на два; вероятно, он бы больше подошёл более крупному мужчине, который следует за ним, обнимая его за плечи, опустив голову, чтобы первый мужчина мог слышать, что говорит гигант.
Очевидно, между ним есть какая-то связь. Возможно, родственная — братская, — но если бы это было так, Кастиэлю было бы сложно сказать, кто из них старше. В любом случае, они цепляются друг за друга так, как будто это всё, что у них есть, и это зрелище вызвало бы какое-то сочувствие у большинства людей, но всё, что чувствует Кастиэль — это смутное любопытство.
Что-то настолько красивое снаружи, скорее всего, окажется пустым внутри, но Кастиэль не может заставить себя отвести взгляд. Ещё нет.
Они проходят прямо перед Кастиэлем, и тот, что пониже, раздражённо стряхивает руку гиганта со своего плеча.
— Сэм. Прекрати опекать меня, чёрт побери. Я не сбегу, если ты хоть на секунду перестанешь ко мне прикасаться. Я сказал, что сделаю это, значит, я, блядь, сделаю, хорошо? — хотя его слова и резки, в них есть оттенок страха, который ярко окрашивает их, разбавляет любую злобу.
Тот, что выше, — Сэм, — отвечает на это тяжёлым и таким многострадальным вздохом, что теперь Кастиэль уверен, что они братья.
И Кастиэль точно знает, что чувствует Сэм.
Главным образом потому, что единственная причина, по которой Кастиэль сейчас здесь, — это очередная неосмотрительность его брата. Очередное обвинение в непристойном поведении в общественном месте; в эти дни он накапливает их так, как будто на кону денежный приз, и это ничего, когда он проводит выходные в Лас-Вегасе, — подальше от Кастиэля, — но когда это происходит на заднем дворе Кастиэля, тогда пришло время им поговорить. Кастиэль здесь только для того, чтобы оказать ему «поддержку» за обещание об ответной услуге в будущем, и теперь, смотря на Сэма и его прекрасного брата, он начинает формулировать то, что могла бы представлять из себя эта услуга.
Если Габриэль вообще появится. Он опаздывает уже на сорок пять минут.
Братья уже прошли мимо Кастиэля, направляясь к залу суда номер девять, их голоса затерялись в общем фоновом шуме, и Кастиэля сразу же охватывает желание узнать имя этого красивого мужчины. Он может оказаться таким же поверхностным, как могила Стива, сотрудника «7-Eleven», но это не значит, что Кастиэль не может погрязнуть в нём на какое-то время.
Когда объявляют о начале слушания дела в девятом зале, и люди — журналисты, члены семьи, зеваки, — заходят, Кастиэль оглядывается, выискивая в толпе медовые волосы своего брата, прежде чем принять решение. То, которое на самом деле было принято в ту же секунду, когда он увидел это прекрасное лицо.
***
Правосудие. Проблема концепции правосудия заключается в том, что это нечто такое, что обязательно должно быть ограничено рамками закона. Как будто единственный способ добиться моральной, надлежащей победы — это быть справедливым и беспристрастным и следовать очень специфическому набору правил. Как будто беззаконие следует тем же правилам. Не следует. Конечно, нет. Закон и те, кто его соблюдает, всегда будут на шаг позади тех, кто его нарушает. У преступников нет подобных ограничений. В этом-то всё и дело. Полиция должна следовать протоколу, оформлять документы, каталогизировать улики. Преступники никому ничего не должны. Чаша весов правосудия склоняется в сторону плохих парней, и до сих пор Кастиэль был благодарен за это. В конце концов, нет смысла тому, кто убивает людей, притворяться, что это не так. Теперь он уже не так в этом уверен. Он не так уверен, потому что даже из бессвязных вступительных речей обвинения, а потом и защиты совершенно очевидно, насколько сильно система подвела одного человека — Дина Винчестера. Сэм сидит на скамье в первом ряду, как в церкви, Кастиэль на несколько рядов дальше. Его брата нигде не видно. Это разочаровывает только до тех пор, пока Кастиэль не понимает, что это означает, что мужчина будет давать показания. И что у Кастиэля отсюда отличный вид на свидетельскую трибуну. После того, что кажется часами латыни и юриспруденции, — может, как раз столько и нужно, чтобы оправдать все эти бессмысленные юридические степени, — вызывается первый свидетель. К сожалению, это не брат Сэма. Это свидетель защиты, и он настолько полон лжи, что Кастиэль подозревает, что если бы он вскрыл его, то вместо крови там была бы сплошная грязь. Испытывая отвращение к этому жалкому экземпляру, он переключает своё внимание на обвиняемого, окружённого парой придурков, которые заботятся только о том, чтобы получить свои чеки, а не о том, чтобы убедиться, что надуманные, условные правила, по которым, как ожидается, массы будут жить свою жизнь, соблюдаются. Это ещё одна причина презрения Кастиэля к системе уголовного правосудия, такой, какая она есть. Она слишком подвержена ошибкам; в ней слишком много переменных — слишком много жадных ублюдков, готовых исказить ход правосудия для достижения собственных целей. Конечно, это не значит, что Кастиэль не использовал — и не продолжит использовать, — эти слабости в своих интересах. Он просто ненавидит лицемерие всего этого фарса. С этого ракурса и расстояния он не может как следует рассмотреть обвиняемого, но видит достаточно, чтобы составить о нём общее впечатление. Длинная челюсть и хитрые глаза-бусинки, которые напоминают Кастиэлю о хищных птицах. Но он далеко не так впечатляющ или интересен. Он может считать себя высшим хищником, альфой, но на деле, скорее всего, он бета, пытающийся компенсировать. Очередной Банди. Этот мужчина — типичный садист. А, по мнению Кастиэля, садизм для слабых; тех, кто жаждет контроля, но понятия не имеет как получить его без жестокости. Это для жаждущих власти мальчиков, которые слишком эмоционально хрупки или нестабильны, чтобы понять, что, как бы не был эффективен страх, это определённо неправильный способ добиться подлинных эмоций, таких как уважение, любовь и верность. И, учитывая инкриминируемые ему преступления, похоже, что преступник потерпел сокрушительную неудачу по всем пунктам обвинения, потому что главный свидетель обвинения — чёртова жертва. Жертва, готовая свидетельствовать против него на открытом судебном заседании. Что довольно впечатляет. Только спустя несколько часов — и ещё нескольких вежливых лжецов, — обвинение вызывает жертву. Кастиэль немного сдвигается вперёд на своём месте, стремясь наконец-то понять, что это за человек, который смог выдержать всё это дерьмо и не сломаться. Люди нечасто производят на него впечатление, но этот человек, похоже, стоит того, чтобы его дождаться. У Кастиэля перехватывает дыхание. Это он. Брат Сэма. Поразительно привлекательный парень, который заманил его сюда под предлогом поверхностной красоты. Кастиэль отказывается верить, что он первый, кто был обманут идеальным изгибом этих губ и линией скул, как будто никто другой, кто смотрел на него, не потрудился увидеть дальше очевидного. Спина напряжена, движения скованны, он клянётся на библии, явно не веря ни единому слову, написанному в ней, представителю системы, которая ещё ничего не дала ему взамен, и отвечает хриплым голосом, когда помощник прокурора спрашивает его имя. — Дин Винчестер. Обвинение задаёт серию вопросов, на которые Дин Винчестер отвечает с тем, что большинство людей могло бы принять за отстранённую невозмутимость, но Кастиэль видит за этой бравадой душу, израненную как физической, так и психологической болью. Его зелёные глаза настолько бледны, что практически прозрачны, а ненадёжная уверенность, которую он демонстрирует, тонка, как лёд, готовый расколоться под его ногами в любую секунду. Тем не менее, в основе его страха лежит яростная решимость; праведный гнев, пылающий где-то глубоко внутри, который убеждает Кастиэля — и любого, кто соизволит присмотреться к нему достаточно внимательно (и, как уже стало ясно, никто никогда этого не сделает), — что ничего в Дине Винчестере не сломано. Конечно, некоторые повреждения всё-таки есть, но ничего такого, чего нельзя было бы исправить с помощью тщательного планирования и терпения. Кастиэль осознаёт, кто он. Знает это с тех пор, как был совсем молод, но никогда это не казалось настолько ужасным, как в этот момент. Его неспособность к какой-либо глубине чувств всегда казалась благословением, когда он наблюдал за взаимодействием других людей. Такие вещи, как желание или гнев, легко контролировать, потому что они ничем не отягощены; они всего лишь факсимиле того, что он должен чувствовать. Но сейчас… Сейчас он испытывает множество подлинных эмоций: ярость при мысли о том, что никто никогда по-настоящему не увидит Дина таким, какой он есть, потому что людям гораздо проще видеть в нём изломанного человека, чем нечто гораздо более существенное, чем они сами когда-либо смогли бы быть; зависть, направленную на тех, кто постоянно общается с Дином и, скорее всего, не ценит его, тех, кто может наслаждаться его красотой; печаль, потому что кто-то — чёртово пустое место — решил, что имеет право пытаться уничтожить что-то настолько великолепное… Любовь? Так это и есть любовь? Эта опустошающая боль в груди, вытесняющая всякое подобие здравого смысла и логики, — два самых ценных механизма Кастиэля, — пока он не сможет почувствовать всё. Кастиэль хочет… Нет. К чёрту это. Он нуждается. Нуждается в том, чтобы Дин увидел себя таким, каким видит его Кастиэль, а не таким, каким видят его эти тупые ублюдки. Их мнение ошибочно, никчёмно и опасно, и если Кастиэлю придётся потратить остаток своей жизни и все ресурсы на то, чтобы Дин понял это, то он сочтёт, что время и деньги были потрачены не зря. Кастиэль переводит взгляд на обвиняемого, внимательно следя за его реакцией, когда Дин запинаясь, но решительно описывает тот день, когда «Аластар» пригласил друзей и позволил им тушить сигары и сигареты о тело Дина. Ублюдок ухмыляется. Ухмыляется, как будто кто-то зачитывает список его достижений, а не описывает агонию систематических пыток, продолжавшихся в течение нескольких лет. Он ухмыляется, но всё, что может видеть Кастиэль сквозь дымку своей ярости, — это его собственные пальцы, обхватывающие шею ублюдка, сжимающие её до тех пор, пока его лицо не станет багровым, яркий, броский всплеск цвета на фоне банальности. Посмертный гипостаз — это интенсивное пурпурно-красное изменение цвета поверхностных слоёв кожи из-за снижения гемоглобина в крови, и поэтому к тому времени, когда Кастиэль закончит с ним, он будет не чем иным, как гротескной, раздутой пародией на живое существо. Даже в такой жуткой картине Аластар всё равно был бы гораздо привлекательнее в своей смерти, чем он когда-либо мог надеяться стать при жизни. Дин всё ещё говорит тем же низким хриплым голосом, эмоции — не слабость — просачиваются сквозь трещины в его словах. Он так болезненно красив, что Кастиэль знает, просто знает, что не сможет уйти. Что никакая сила на земле не смогла бы заставить его держаться подальше. Ни сейчас, ни когда-либо. Его сердце бьётся в три раза быстрее, так же как бывает в моменты перед самым убийством, но прямо сейчас это не имеет ничего общего с лишением жизни, а, наоборот, связано с её обретением. Дин Винчестер будет принадлежать ему.
