Противоположности

И помним слишком мало нежных слов… Давай станцуем наш танец? С красивых лиц сотрем глянец И станет видно, Что на свете ближе всех друг другу ты и я Но все же мне уйти надо Нам слишком тяжело рядом Но только не уснуть, Но только не уснуть мне больше без тебя

      Марку хочется закрыть руками уши, лишь бы не слышать проникновенного, берущего за душу голоса Юли во время исполнения «Наш танец» и на репетиции в небольшой студии за несколько дней до концерта, и на самой съёмке, и в гримёрке вскоре после неё. Не от того, что она поёт не с теми чувствами в голосе или фальшивит.       Нет, она поёт прекрасно, даже великолепно, пропуская через душу каждую нотку, каждое слово, наполняя его смыслом настолько глубоким, что Тишман чувствует, как сердце в этот момент отзывается гулким стуком, звонко отдавающим по вискам. Всё потому, что слышать призвуки боли в голосе той, к которой он давно питает далеко не дружеские чувства, — невыносимо до зубного скрежета. Ещё невыносимее — не знать причину этой боли…       Хочется закрыть уши, глаза, отключить все чувства и эмоции от этого мира, оставив только тактильные ощущения и только для одного безумно дорогого человека. И касаться, касаться, касаться, чувствуя весь мир — тот, который внутри неё и который просто невозможно не любить…       Руки тянутся друг к другу на приличном расстоянии, их пробивает такими импульсами, что порой возникает ощущение, что ладони сейчас примагнитит намертво мощной, невидимой силой — так, что не расцепить.       Они порой полные противоположности — этот факт однозначно подтверждается тем, что Марк оставляет включённым свет, который Юля привыкла всегда выключать, и обожает сметану прямо на сырниках, когда девушке нравится, чтобы сырники и сметана находились раздельно, — но притягиваться всё равно начали с общего — безграничной любви к музыке.       Они притягивались словно неправильные магниты — одинаковыми полюсами — вопреки всем законам физики. Собственно, они почти четырнадцать лет существуют в обществе друг друга вопреки всем законам физики, психологии и общества, так навязчиво диктующего то, что ему нужно.       В конце концов пальцы переплетаются между собой, образуя крепкий неразрываемый комок — этакая параллель с ними самими. Если они вместе, никто не разорвёт.       Как над ними всегда смеётся Ксюша: «Вы, ребят, если рядом оказываетесь, то спасайся, кто может. Слишком гремучая смесь, попав в водоворот которой, выбраться почти нереально».       «Не, Ксюнь, вообще нереально выбраться — засасывает моментально, — каждый раз парирует ей Артём, — вас реально вместе держать — опасно для окружающих»       И Юля, и Марк — оба смеются со слов друзей, каждый для себя отмечая, что те, собственно говоря, правы на все сто — вдвоём они действительно гремучая смесь.       Пальцы сплетаются, и в ту же секунду из лёгких словно выбивают часть кислорода, по телу проходится тёплая волна невероятных, словно неземных эмоций, застывая в животе и превращаясь в бабочек.       И в тот момент Паршута посылает всё к чёрту. Хочется и дальше смотреть в эти бездонные серо-голубые глаза, отражающие весь его внутренний мир, и чувствовать его прикосновения, его поцелуи в тыльную сторону ладони и этот чёртов влюблённый взгляд, в котором она утопает. Кому-то нужны спасательные круги от таких погружений, а Юля тонет в этой бездне добровольно без какого-либо шанса на спасение — делает шаги, каждый из которых погружает её на невероятную глубину. После каждого из этих шагов ей кажется, что следующий непременно приведёт её на дно Марианской впадины, пока не приходит осознание, что дна тут просто напросто нет и никогда не будет. Ведь найти границы во внутреннем мире Марка — что-то из разряда фантастики.       Юля тонет в каком-то безграничном и безусловном счастье, ловит любимую улыбку, изучает взглядом каждую морщинку в уголках глаз, когда он жмурится изо всех сил на особо эмоциональных моментах песни.       И просто л ю б и т. Вот так же безгранично и безусловно. Любит просто потому, что он у неё есть. Такой настоящий, без притворства, без наигранности. Такой, увы, не её…

***

      Юля снимает на телефон их репетицию в гримёрке, прикрываясь тем, что ей очень хочется порадовать фанатов, но на деле это лишь для того, чтобы хоть как-то унять свои чувства, решившие показаться в самый неподходящий момент. Она отдаёт себе отчёт в том, что без присутствия камеры между ними давно махнула бы рукой на всё и призналась бы в любви, разрушив дружбу, которая кирпичик за кирпичиком выстраивалась без малого четырнадцать лет. Но Паршута понимает прекрасно, что сможет прожить без ответных чувств Марка, но никак не без него самого.       Марк мысленно умоляет девушку выключить наконец эту грёбаную камеру и остаться вдвоём, без ощущения присутствия посторонних взглядов. Просит об этом каждым словом проживаемой песни, каждой нотой. И то ли Юля его слышит и чувствует, то ли просто повинуется внутреннему порыву, он не знает, но сдерживается из последних сил, чтобы не прыгнуть до потолка, когда она наконец откладывает телефон в сторону.       Марк отрывает пальцы от фортепиано — ноты в ту же секунду растворяются в воздухе, а наступившая тишина так и давит по ушам. Но ни он, ни она не могут вымолвить и слова. Хотя зачем нужны слова, когда взгляды обоих говорят намного больше, чем сейчас смог бы сказать кто-нибудь из них.       Мужчина в два шага оказывается рядом и прикасается к губам застывшей на месте Юли с особой осторожностью, целует медленно, словно постепенно раскрывая всю глубину вкуса губ напротив.       Юля пугается собственных ощущений, боится признаться себе, что ей нравится происходящее, и умоляет кого-то наверху, чтоб, даже если бы это оказалось сном, он бы длился как можно дольше.       И если их спросят, сколько они так простояли, терзая губы друг друга, ни Марк, ни Юля не смогут ответить. Обоим сейчас плевать с высокой колокольни на время, слова, на происходящее за пределами этой маленькой комнатки — это всё кажется такими мелочами в сравнении с бешено бьющимися в унисон сердцами, с ураганом чувств внутри и с немым «я тебя люблю», застывшим в глазах.       И они читают признание во взглядах друг друга, знают, что скажут эти три важных слова позже, не нарушая сейчас такую нужную для обоих тишину.

***

И всё, что было в Питере, останется в Питере и в их памяти: И «Наш танец» в исполнении без камер… И бешено-влюбленные взгляды друг на друга, оторванные от фортепиано пальцы и синхронно растворившиеся в тишине ноты и слова… И рваные двухсекундные поцелуи в гримерке, воспоминания о которых у обоих отзываются жжением в районе рёбер… И прочитанное во взглядах друг друга признание в чувствах, которое оба так долго ждали…