Субординация

Легкое головокружение, смазанный вид перед глазами и отчетливое ощущение того, что идеально ровно идти не получится, но Энджел старается. Принятая наркота и выпитый алкоголь делают свое дело, погружая в полное равнодушие по отношению к тому, что происходит вокруг или даже с его собственным телом. Очередные съемки очередной дешевой порнухи с успехом закончены, остается только забыть о них, отправляясь на заслуженный отдых длиной в несколько часов. - Энджел, детка, ты куда-то собрался? Я рассчитывал провести с тобой время, - до омерзения ласково, учитывая, что за аккуратными словами скрывается желание воспользоваться хоть безвольным, хоть отчаянно сопротивляющимся телом, и без того принадлежащим Ему целиком и полностью. - В другой раз. Я устал, - под пристальным взглядом паук застегивает свой повседневный пиджак, поправляет сапоги и, залпом влив в рот остатки алкоголя из бутылки поблизости, рассчитывает все же удалиться из ненавистного помещения. Может, сутенер на этот раз не станет настаивать... - Перестань, задержись минут на пятнадцать. Иди сюда, - заманивает, подзывает, вызывая этим лишь тревогу, желание скорее скрыться из виду. - Нет, я…, - устало, теряясь в словах. - Сладкий мой… - Иди нахуй, Вал! - наконец не выдерживает Энджел, делает первый смелый шаг, а после замирает, обреченно зажмуривая глаза, чтобы не видеть спасительный выход всего на метр вперед. Воцаряется тишина, давящая так, что хочется втянуть голову в плечи и упасть на колени. Он готов поклясться, что за его спиной привычная усмешка Валентино превратилась в хищный оскал, который никогда не предвещал ничего хорошего. - Что ты сейчас сказал? Не мог бы повторить, дорогой? – приторно и тягуче, как и положено тому, кто осознает полную свою власть. Не то, чтобы Валентино не чувствовал своей власти над Энджелом на постоянной основе, но моменты, когда паучок лажал, все же были особенными. Даст только теперь скованно отворачивается от двери и забито смотрит на вечно довольное лицо сутенера. О да, они оба знают, что примерно сейчас будет происходить. И понравится это, к сожалению, только одному. - Я хотел сказать, что… мне очень нужно подышать воздухом. Простите. Был тяжелый день, может позволите мне… - Молчать! Я сказал тебе повторить, а не оправдываться. Подойди сюда, - вот теперь не повиноваться было неоправданным риском, а потому Энджел послушно поплелся к сидящему в своем кресле сутенеру, сжимая подрагивающие от страха пальцы. Сожаление о своей неосторожности уже расползалось по всему телу, мерзко оседая в горле. Спокойное возвращение домой ему сегодня не светит. - Я… Я ляпнул не подумав, пожалуйста… - щеки мягко касается когтистая рука, обводит скулу, нежно поглаживая короткий пушок, но эти когти не забываются и уже сейчас отдают фантомной болью тонких длинных царапин. - Энджел, ты меня слушаешь? – последнее предупреждение. - Я сказал… - паучок напряженно смотрит себе под ноги, сжимает губы, - «иди нахуй», - голос тихий, неуверенный, срывается даже не на шепот, а на беззвучное шевеление губами, по которым в следующую секунду прилетает сильный удар. Когти оставили полосы на щеке, резанули по губе, но Энджел не пытается проверить наличие крови, только безвольно падает на колени и ждет приговора. - Я ведь запретил тебе использовать подобные фразы в мой адрес, ты помнишь? – холодный, отдающий сталью тон, потерявший даже те напускные ноты заботы. - Шлюха, ты мне принадлежишь и мне же должен подчиняться, беспрекословно и благодаря за каждую мелочь, что я тебе даю. Сколько поблажек, да ты и сейчас обдолбан и пьян, а в ответ нет даже элементарной вежливости, - от откровенной насмешки в голосе только хуже. Валентино не столько злится, сколько смеется над жалким видом паучка, а значить это может только одно: он уже знает, как накажет, и это будет очень веселым зрелищем для него. – С этого дня ты у меня будешь работать трезвый до тех пор, пока я не увижу изменения в лучшую сторону в твоем поведении. Осознание сказанного, и в голове Энджела тут же путается множество мыслей, отрывков слишком схожих в своем содержании. «Лучше бы бил», «лучше бы таскал за волосы», «лучше бы насиловал, сильнее заваливал работой, кричал…», «…выставлял на улицу, предоставлял в пользование самым мерзким и жестоким клиентам, пускал по кругу»… Лучше бы что угодно, кроме ограничения в единственной вещи, которая хоть как-то спасает, дает возможность в ту же минуту забыть о произошедшем. Физическое насилие ничто в сравнении с моральным, на которое его обрекают. Валентино знает, что одно его слово, и Энджел незамедлительно сделает все, что ему скажут, не посмеет не то что перечить, а даже умолять о поблажках, которых явно не заслуживает. Будет валяться в ногах, с постепенно тающей надеждой на то, что отработать прощение получится раньше, чем его положение начнет неумолимо ухудшаться. - Боишься, да? – он попросту наслаждается видом паучка, напряженно смотрящего на подол чужого пальто, едва заметно дрожащего от одних воспоминаний о том, какого это сниматься или выступать в абсолютно трезвом виде. – О, я бы мог сказать тебе раздвинуть ноги прямо сейчас, но уже через пару дней ты будешь сам бегать за мной и умолять тебя трахнуть. Даже если это никак тебе не поможет. Ведь это же так хорошо показывает твою преданность, желание служить мне любой ценой… И в любом случае повышает твои шансы вернуть более благосклонное отношение к твоей продажной тушке, так ведь ты думаешь? Тишина для паучка проходит в ничуть не обнадеживающих мыслях о том, как он будет себя чувствовать ближайшие несколько дней. И ведь даже Адом это не назвать… - Завтра к тому же времени, и чтобы ничего не принимал. Нужно было срочно что-то делать, хоть что-то. Да… да! Валентино абсолютно прав, вот только в сроках ошибся. Был бы смысл, паучок уже сейчас готов нагнуться без единого слова и подставиться, с мольбой в напуганном взгляде надеясь, что ему вставят, отымеют как дешевую шлюху, работающую в пригородных туалетах за еду. Но сейчас это лишь самым жалким образом подтвердит все сказанное. И все же Энджел тянется руками к чужим бедрам, приподнимаясь на коленях слишком знакомым сутенеру движением – собрался отсосать, не иначе. Но руки отпихивают, вместо этого хватая за подбородок, чуть притягивают и ведут когтями по губам, погружая острые когти в покорно приоткрытый рот. Язык привычным старательным движением скользит по ткани перчаток. Облизать, возбуждающе медленно; взять в рот, старательно посасывая. Сделать все возможное, лишь бы не убирал руку, лишь бы не отталкивал, ведь так еще кажется, что можно как-то исправить далеко не первую оплошность. - Ты, вроде, хотел провести со мной время, - звучит неуверенно, с легкой попыткой во флирт, когда когти, оставляя за собой неприятное ощущение, скользят по подбородку, по шее. – Я буду делать все, что скажешь, все, что захочешь. Ты ведь не оставишь меня совсем без наркоты? Прошу, хоть немного, перед съемками. - Предлагаю другой вариант: сейчас ты как следует отрабатываешь, а завтра не получаешь ничего, и все равно сосешь каждый раз, как я укажу на свой член, - он уже знает, какой ответ получит, и лишь вольготно облокачивается на спинку кресла, проходясь взглядом по нервно поджавшимся губам, по едва заметно двинувшейся глотке, в попытке сглотнуть слюну в пересохшее горло. - Да, Вал, все, что пожелаете, - слова даются с трудом, но хотя бы фраза заучена достаточно хорошо, чтобы вовремя появляться в мыслях, даже если те переполнены ощущением безнадежности. Условия, при которых он ровным счетом ничего не получает, уже привычны, и нет смысла как-то противиться. Одно слово против, и условия станут только хуже, а отказаться возможности так и не представится. Остается лишь покорно соглашаться на все. - Хороший мальчик. Раз ты так быстро учишься, сделаю небольшой подарок, - хотелось бы верить, что речь о наркотиках, вот только слишком страшно себя обнадеживать. – В дополнение к тому, что ты завтра должен сделать, еще дашь вечернее выступление и обслужишь VIP гостей, думаю найдутся те, кто будет готов платить за твою трезвую рожу. Ты рад? - Конечно, большое спасибо, - даже небольшая секундная улыбка вышла криво, выдавая все эмоции своего хозяина. Хотелось умолять и прощении, просить более мягкое наказание, снова и снова клясться, что ни одного ругательства не сорвется с его грязного языка, а речь его при сутенере будет самим воплощением кротости и благодарности. Только для его языка уготовано совершенно другое использование. Валентино неторопливо расстегивает несколько пуговиц длинного пальто в области бедер, оставляя пуговицы ниже дрожащим от страха пальцам паучка. Пока нижние руки нервно цеплялись за выскальзывающие застежки, лицом Энджел уже подался к ничем не прикрытому стоящему члену сутенера. Такому же мертвенно серому, как и вся остальная кожа, откровенно отталкивающему своим видом и особенно более темной, чем ствол, головкой. Но Энджел уверенно обхватывает рукой у основания и с наигранным желанием принимается вылизывать член со всех сторон. Старается смочить, чтобы дальше дело пошло быстрее, но в глотке пересохло, губы приходится постоянно облизывать, и это заставляет только сильнее нервничать. Он напряжен и не может расслабиться даже несмотря на то, что в данный момент от него требуется только сделать элементарный минет, пусть и качественный. Валентино только удовлетворенно смотрит на наконец берущего в рот паучка, плавно, но сразу до основания. Смотрит, как тот задерживается, уткнувшись губами в лобок, подняв жалобный и почти по собачьи преданный взгляд на лицо сутенера. - Дорогой, ты хоть раз сегодня кончил на съемках так, чтобы это доставило тебе удовольствие? Здесь врать бесполезно в принципе, а потому Энджи лишь отрицательно мотает головой, насколько это позволяет член во рту. Собирается отстраниться, но на половине его резко притягивают обратно, так, что головка ощутимо давит на горло. Несколько напряженные плечи устало опускаются от одной мысли, что даже отсосать ему не позволят так просто. Иногда вовсе кажется, что минет – просто предлог, а возбуждается сутенер исключительно от ощущения власти и жестокого доминирования над подчиненными. - Какая жалость. Но сейчас ты делаешь то, чего хочешь, да? Не стесняйся, подрочи. Я хочу, чтобы ты кончил сразу после меня, - он продолжает удерживать голову Энджела до тех пор, пока тот не опускает руку между бедер. Протяжный выдох и прикрытые глаза, пара активных движений рукой под задранной юбкой, и паучок наконец получает возможность отстраниться. Обводит языком головку, снова берет до основания, прежде чем начать действовать чисто на автомате. Почти заботливые слова Валентино всегда следует воспринимать, как требования, и активные движения по собственному члену – лишь жалкая попытка возбудиться в такой ситуации без помощи таблеток. Вот только нервы и страх - плохая почва для возбуждения. Он поднимается на коленях выше, склоняет голову как можно ниже, лишь бы не выдать ненароком, как слегка морщится в отвращении. Закрывает глаза и пытается представить красивое сексуальное тело, ненавязчиво поглаживает себя по груди и плечам, но ничего не помогает. Собственный член никак не реагирует. Энджел насаживается быстро, резко, не успевая вдыхать и при всем опыте доводя себя до легкого головокружения. В натертом горле першит, губы, щеки и подбородок в слюне, а едкий запах чужого тела едва не вызывает рвотные позывы. Мерзкие стоны Валентино в смеси с пошлыми фразочками раздражают, подгоняют стараться больше, чтобы это все наконец закончилось. И паучок добивается желаемого. Под чужой довольный протяжный стон запрокидывает голову и высовывает язык, позволяя кончать прямо на него. Он даже не кашляет, когда пара капель стекают по глотке. Терпит легкие шлепки мокрым членом по щекам, дожидается приказа и наконец сглатывает. Юрко проходясь языком по губам и довольно улыбаясь, старается окончательно удовлетворить одним только выражением лица. В голове же мысли мечутся, спутываются, создают самые разнообразные оправдания и отговорки на то, какого черта Энджел в этот самый момент не исполняет пожелание босса, кончая в одну из рук. Более того, под рукой с аккуратным розовым пушком ни намека на стояк. А Валентино, заботливо скрывающий член под мягкое пальто, пристально смотрит, выжидает. - Хах, кажется, таблетки меня совсем вымотали, - Энджел пытается отшутиться чуть виноватым тоном. Оттягивает край юбки ниже, прикрываясь, и чувствует себя лишь еще более униженным: и в ситуациях похуже бывал стояк, лишь бы это не был первый шаг к импотенции. Он ждал агрессии, оскорблений, любого проявления местами истеричной натуры своего сутенера. - Уж постарайся не допускать такого при клиентах, - взгляд строгий, паучка будто отчитывают, но спокойный. Взмах руки, и Энджел поднимается на затекших ногах, не давая себе времени даже на выдох облегчения. Торопливо одергивает одежду. – Надеюсь, на этот раз ты запомнил все, что я тебе сказал. - Конечно, мистер Валентино. Спасибо Вам, - с жалким подобием улыбки, он не знает, за что благодарит. Просто рад, что наконец берется за желанную ручку двери и выходит, только теперь замечая учащенное дыхание, будто последние несколько минут не дышал вовсе.