Минуй нас пуще всех печалей

                    – Ох, да как же, мы наслышаны. Просто неописуемо чудовищное произведение. – Вот, вот, точно так-с! И как только этому гнусному, пошлому человеку духу хватило пустить очередную свою нелепицу в печать? После прошлого-то не оправились, и тут – вот, пожалуйте, взгляните! Это всё – не что иное, как банальное насмехательство над Шекспиром... Столовая – полна небывалого шума; с восходом весны хозяйка дома участила домашние приемы, и подобная картина пылких новостных и литературных обсуждений вошла в рутину домочадцев. Сама Марфа Петровна наслаждалась не столько пламенем речей, сколько разносившимся от них дымом – иллюзорным ощущением интеллектуальности, единственным, как она полагала, пятном острословия и образованности на много вёрст от её поместья. – ...над самой литературой! – Определенно!.. – Ну-ну, господа, прошу вас, не стоит разводить чрезмерных волнений, повод того совершенно не заслуживает... – Да как же!.. – Авдотья Романовна. Гувернантка, до сих пор тишайше мостившаяся в углу стола, вскинула взгляд на ответно взирающего господина Свидригайлова. Мужчина занимал место на противоположном конце трапезной, и до сих пор едва ли участвовал в застольном разговоре гостей Марфы Петровны. – Позвольте спросить. Что вы, как единственный из присутствующих за столом представитель молодого образованного поколения, полагаете на счёт господина Лескова? Гам слегка поумерился. Неизвестно – из действительного интереса ли к ответу, замешательства ввиду обращения Аркадия Ивановича к стороннему лицу или же самого проявления его заинтересованности. – Прошу прощения, господин Свидригайлов, однако мне пока не представилось возможности цельно ознакомиться с новыми текстами автора... На пристальное выражение Дуни он ответил скучающей улыбкой: – Авдотья Романовна, что за вздор. Когда это незнание произведения останавливало человека от порицания автора? – Мне очень жаль, Аркадий Иванович, но представители молодого образованного поколения не берут подобные привычки за свой обычай. Ремарки с обеих сторон стола отозвались меж присутствующих невнятным скрипом серебряных приборов; Дунечка хранит гордую стойкость, но чувствует над собой сгущающиеся грозовые тучи. – Стало быть, вы настаиваете на том, что вам чужда оценка неизвестного, недосягаемого, по сторонним слухам и перессудам? Так? Глаза – в глаза. И ему так, так смешно – что Дуня не может вовремя закрыть рот. – Именно так, Аркадий Иванович. Звонкий стук бокала – взгляды соскальзывают с незнакомой публике гувернантки на пролившую вино хозяйку дома. Марфа Петровна смотрит на Авдотью с выражением почти нечитаемым – удивления ли, раздражения, некого испуга; и Дуня хорошо сознаёт, что совершила ошибку. – Прошу меня простить, Марфа Петровна. Обыкновенно добросердечная и сговорчивая, на этот раз Марфа Петровна не удостоила Дунечку ответом, молча оставляя ситуацию и обращая всё внимание на ошарашенную гостью сбоку от себя: – Ах, вы знаете, я слышала, что у Павла Петровича родился второй внук!.. Авдотья почувствовала, как щеки её горят от стыда. За весь остаток трапезы она ни разу более не взглянула на противоположный конец стола.

***

– Если вы позволите мне, господин Свидригайлов... К завершению ужина буря в её сердце ожидаемо не переменилась ясностью, и Дуня решилась на серьёзный поступок. Она застала Аркадия Ивановича в раздумьях насчёт присоединения к вечерней прогулке в саду и небольшого исчезновения посреди хождения меж оградами, но достаточно стремительно растворила все его планы: – Прошу вас, Дунечка, не стесняйтесь! Мне взаправду чрезвычайно любопытно услышать любое ваше мнение.  Как и прежде – этот взгляд и эта улыбка – беззастенчивый вызов; Никогда, никогда, никогда в жизни Дуня не посмела бы позволить себе подобный разговор с хозяином принявшего её дома. Никогда не ожесточила бы голос, не взглянула бы криво – но теперь... Теперь!.. – Я хотела бы объявить вам, что считаю ваше ко мне отношение не в меру несправедливым. Я могу ошибаться, но всё же полагаю, что один мой возраст дает вам разрешение на неприкрытую снисходительность и насмешку, и я, конечно, не в праве давать сему никакой оценки... в сущности, я бесконечно благодарна вам за возможность пребывать теперь в вашем доме. Однако же... – Ну-ну, Авдотья Романовна, прошу, не сочтите моё отношение особым ввиду вашего возраста и положения. Поверьте, для меня вовсе не имеет совершенно никакого значения, кто вы и сколько вам лет. Дунечка сжато улыбается, качая головой: – Стало быть, вы одинаково жестоки по отношению ко всем?  Господин Свидригайлов вторит бесстрастной улыбкой.  Он пару мгновений молчит без ответа, и Дуне начинает казаться, что она, наконец, невольно задела его грубостью... но голос его, как и прежде, звучит почти добродушно: – Вы знаете... и, прошу вас, не принимайте мои слова ответным дерзновением в вашу сторону, Дунечка, совсем нет. Я хочу открыть вам, что давно не испытываю никакой потребности в стороннем анализе моих манер. Попробуйте, Авдотья Романовна – едва ли мысленная зависимость от моей оценки приносит вам и тень удовольствия.  – Однако ваша явная немилость приносит мне... затруднения.  – Ах... ну что вы, Дунечка. Вам вовсе не может быть известно понятие моей немилости.  Авдотья бесконтрольно вздрагивает. никогда ещё не была она такой смелой – и не получала плату откровенностью на откровенность. Это выходило за границы. Это должно было прекратиться – это её пугало. Эта искренность, эта открытость в выражении своей жестокости... то, что так страшило в своей обнаженной прямоте.  Редкие возможности услышать его разговоры с другими домочадцами никогда не могли бы помочь сложить теперешний образ дворянина в её сознании. Со стороны Аркадий Иванович всегда казался немногословным, несколько насмешливым, но совершенно отчужденным человеком – потому Дунечка опрометчиво заключила, что господин Свидригайлов выводит её теперь из некой личной неприязни.  Если Аркадий Иванович настаивает на отсутствии нелюбви...  – Позвольте узнать, что же мне тогда остается предпринять, господин Свидригайлов? – Вы верующая? – Безусловно. – Замечательно, Дунечка. Тогда вам должны быть не чужды заветы Иисуса – не поддавайтесь гневу, не отражайте злодеяния угнетателей, не питайте их бессветные умы своим волнением, а там... впрочем... Авдотья Романовна, скажите, наши разговоры вам неприятны? Дуня помедлила с ответом вовсе не из-за того, что не разумела своего отношения к данному вопросу; её настигло замешательство от неуместности этой фразы. От чужеродности слова "наши" в отношении беседы дворянина и гувернантки. – Полагаю, они приносят мне большое неудобство. – Ну что же, Авдотья Романовна. Ваше неудобство доставляет мне истинное неудовольствие. Будьте уверены, более подобного не повторится – я глубоко уважаю ваше пространство. Они смотрят друг на друга молча, невнятно. Дунечка ждёт, когда господин Свидригайлов по своему обычаю развернётся в сторону первоначального направления, но мужчина не сходит с места. Он ждал. Чего? Авдотья сжимает пальцы меж собой, осторожно предлагая: – Благодарю вас. Улыбка на его лице стабильно неясная и пустая. Глаза – беспросветны. Но он кивает, принимая слабое пожертвование, прежде чем покинуть дрожащую Дунечку.