Под эгидой молодости

— Никто из наших не согласился его взять, — Антон впервые появляется на пороге у Веры с простуженным носом и котёнком, закутанным в его собственный шарф. — Надо было сразу ко мне идти. На дворе темно и конец ноября, а Антон промочил ноги, поэтому Вера наливает ему чаю, и поглядывает на часы, боясь, что родители вот-вот вернутся с работы. — Ты же вроде играешь на гитаре? — С чего ты взяла? — Мы с первого класса вместе учимся. Измайлова чуть щурит глаза, когда отставляет горячую кружку на стол. — Хочешь спеть со мной дуэтом что-ли? — Откуда ты знаешь, что я пою? — Мы же с первого класса вместе учимся, Вер. А пару недель спустя Вера таскает в тихую термос с горячим и переслащенным в спешке чаем на этаж ниже, где ждёт, сунув руки в карманы и шмыгая носом, горе-бунтарь: «Вер, пусти в подъезд погреться, я из дома ушел». Один раз Шастун даже приносит отцовскую гитару. Её родители строги, но когда они на работе, можно же пригласить к себе одноклассника с претензией в нечто большее? Кот не дает себя погладить и прячется за диваном; у Веры от него царапины до самых локтей и колен. Тогда им всего по пятнадцать. И Антон впервые закашливается сигаретным дымом, который в ту секунду кажется даже горче смерти или предательства самого близкого человека. Вера спустя год тоже страдает никотиновой аддикцией, которую она может контролировать, в отличие от Шастуна, каждая секунда жизни которого зависит не только от количества никотина в крови, но и от безбожной привязанности к Измайловой. Сумбурные поцелуи, появившиеся неизвестно откуда и когда, заглушают реальность, в которой они всё ещё стоят возле его парадной, не зная ни времени и ничего вообще. У Антона крышу срывает, когда он жмёт Веру к себе и забирается горячими ладонями под куртку, пока его кольца приятно холодят кожу. А потом любуется ей, лежащей рядом, на кровати родителей, пока дома в ближайшие сутки — никого. У Шастуна в памяти, кажется, провалы глубиной с Марианскую впадину: вот они целуются без памяти, а вот — Антон провожает её в дверях. Измайлова наспех одевается и Антону приходится поправить её шапку, прежде чем от Веры остается лишь прощальный поцелуй на щеке и звук шагов по бетонным ступенькам. А на лифте уже поднимаются мама с отчимом, и Шастун суёт в карман забытую Верой резинку для волос, прежде чем соврать, зачем стоит у порога. Потирая горящую фантомным следом от её губ щеку, он косится на кровать, где они с Верой совсем недавно засыпали под кино, и сердце бешено бьется о перильные загрудные кости. Между ней и Антоном лишь никотиновый пар в тишине подъездных стен и горячий кофе, который они глотают, пережидая ночь за ночью и борясь с желанием всё бросить. Страх перед будущим и пара часов прогулок после учебы с продолжением до полуночи — если повезёт. Антону этого недостаточно. Ему катастрофически мало Веры, которая оставляет куда больше борозд на его сердце, чем оспа, когда целует с дурманящим жаром, сплетая руки за его шеей. Вере, похоже, всего этого хватает с лихвой. Она привыкла делать, что вздумается и ни за что не быть в ответе. Вера приходит, когда посчитает нужным. Заявляется восполнять запредельно нулевой уровень эндорфинов хоть в час ночи и плевать ей с высокой колокольни, что мама Антона опять будет ругаться. Вера обнимает его до хруста в тазобедренных косточках — их цепочки сцепляются между собой — и оседает дисперсной пылью в мертвых легких, шаркая кедами по бетонному полу. Так стандартно и заезженно до дури, что Антона крутит и сминает в баранку. Она столько раз выкидывала его на свалку за ненадобностью, что, может быть, уже пора начать себя уважать? Антону бы развернуться и без лишних слов скрыться за железной дверью. Но от её взгляда по телу проходится мороз — будто ударило током от оголенной проводки. И Антон чувствует сокращение мышц, понимая, что намертво прилип к Измайловой, хотя ещё неделю назад наивно решил, что излечился от своей маниакальной зависимости. — Зайти не хочешь? — отзывается Шастун негромко, глядя на неё так чувственно, что у Веры сжимается сердце. Голос у Антона предательски дрожит, выдавая с потрохами, что нихера ему не плевать, как было сказано в последнюю встречу. Он ледяными пальцами обхватывает её щеку, но тут же отстраняется, утирая влажные руки об джинсы: — Блять, извини, ладони потеют. — Ничего, — смотрит она из-под ресниц с улыбкой и цепляется пальцами за руку Шастуна так, как будто без этого и вдоха не может сделать. Антон на эту фальшь клюет каждый раз, как в первый. У Веры один носок серый, а другой — с чудаковатой лягушкой и ярко-фиолетовой пяткой. Она уже закидывает ноги на стену и смеётся сама над собой, пока Антон курит в окно. В горле першит. Возможно, из-за постоянного сквозняка. Холодный ветер грядущей ночи проползает в комнату, заставляя тереть голые плечи. И Вера, расположившаяся на незастеленной кровати, без слов прижимается к нему, обхватив за то, до чего может дотянуться — за талию. А Шастун крепко затягивается, пока фильтр не начинает жечь губы, в надежде сдохнуть от этой удавки прямо сейчас. Мысленно проклинает себя за тягу к непостоянной Измайловой и её закидонам. — Я чувствую, как ты загоняешься, — изрекает Вера, вырывает из его губ сигарету и тянет к своим. Конечно, она знает. Давным-давно выучила его от и до, все его заморочки, все тревоги, страхи, волнения. И бездействует. Благо, хоть не использует свое знание против него. Антон улыбается одними только губами. Слова застревают в горле дымом и хочется прокашляться. Сорваться с привычной импульсивностью на крик и давясь хриплым, слёзным смехом. У неё медленные движения, как на съемке слоумо, и Шастун с ледяным отчаянием думает, что сейчас она уйдёт. Развернётся спиной и также неотвратимо закроет за собой дверь. — Ненавижу так думать. Ненавижу больше жизни, — срывается он на шепот и сначала морщится, а потом думает, что оговорка пришлась очень даже кстати. У Антона спирает в груди от её спокойствия, когда Вера улыбается. Ей не плевать — она знает, что Антон умнее и справится с губящими чувствами, рано или поздно разорвёт круг. И делает то, к чему он никогда не может подготовиться — пропадает. Снова бьёт под дых, выгорает дневным светом, не оставляя после себя даже тени. А когда неизменно появляется вновь, хватает его за щеки, и Антон, наконец, глубоко вдыхает, чувствуя бронхами горечь безнадеги. Вера признает свою неправоту. Но смысл вновь ускальзывает сквозь пальцы. Мимо. В дымный дым.