Last Christmas, I gave him a punch

х х х

Сожалеть о любви — значит по-прежнему любить.

Если не любишь — не сожалеешь.

- Антуан де Сент-Экзюпери «Цитадель»

New York, 07:40 PM Сяо Чжань всё чаще задается вопросом — что он забыл в Нью-Йорке? Можно было бы переехать хотя бы в Нью-Джерси. Вся эта романтика большого яблочка не для любителей комфорта. Чжань прячет руки в кожаных перчатках поглубже в карманы пальто. Светофоры бастуют ближе к пятой авеню, на дорогу выходят тучные police officers, чтобы разводить реки машин и помогать жалким людишкам перебегать проезжую часть. Может показаться удивительным, но при временных сотрудниках дорожной службы пешеходы ведут себя разумнее и действительно ждут, когда им дадут добро, отчитываясь в рацию. Сяо Чжань, скорее всего, опаздывает. Заметит ли кто-то? Наверняка. Нью-Йорк переговаривается с его мыслями гудками клаксонов, обрывками фраз, пыхтением паровых труб. Людей становится всё больше. Можно было бы взять такси? Нет, нельзя — стоит повернуть голову вправо и увидеть эту тянучку из мешанины иномарок, где преобладает желтый цвет, глупые вопросы отпадают. Неважно, сколько у тебя денег и какая тачка стоит в подземном паркинге — перед великим хроническим запором Нью-Йорка равны все. В Америке в принципе любят повторять, что все равны, но истиной это выглядит только здесь. Угораздило же Алистера закатить Рождественскую вечеринку в центре. Почему бы не снять милый домик? Да-да, в Нью-Джерси. Небольшой, уютный домик. Именно этим Сяо Чжань и займётся в новом году. Начнёт реализовывать план по переезду из этой дышащей хаосом клоаки. Романтизация Нью-Йорка испоганила больше жизней, чем спасла. Сяо Чжань доходит до собора Святого Патрика и замедляется. В итоге и вовсе стоит, вскинув голову. Жители Нью-Йорка так не делают, те спешат, гогочут, ругаются и подпевают рождественским гимнам, но никогда не замедляют шага и не всматриваются в абрисы неоготики посреди каменных зарослей. Шум рождественской метушни нарастает — Рокфеллер-центр с той самой ёлкой как раз напротив. Точно. Алистер снял лофт так, чтобы был вид. Чжань сжевывает свою ухмылку и поднимает воротник пальто резким жестом, вспоминая, что он не раззява-турист. Он живет в Нью-Йорке без малого восемь лет, а это срок. Атлантический океан выдувает морозный воздух из своих громадных легких. Снежный порошок, постепенно превращаясь в хлопья, сыплется с небес, словно запоздалая декорация. Отлично впишется во все бесконечные снимки, которые продолжают делать вокруг. Все хотят оказаться ближе к ёлке, слава богам, что Сяо Чжаню в другую сторону. Mulberry Street &, Baxter St, Columbus Park Как загнать китайскую бабулю в дом, если та режется в карты? Ответ — никак. Ван Ибо сидит на скамейке, недалеко от каменных глыб столов, где старшее поколение проигрывает «деньги» — он лично печатал их пачками, смеха ради, подставляя на место портретов президентов США фоточки актеров и исполнителей. Например, сейчас его бабуля проиграла уже три купюры с лицом Криса Янга. Какая жалость. Зато старики перестали проигрывать реальные деньги. Конечно, еще оставался вопрос их любимых поездок во всякие казино Лас-Вегаса, но это, слава Небу, происходит раз в полгода. Со строго определенными суммами, после всяческих обрядов/подношений Цай-Шэню*. Белка резво скачет с камня на камень, оттуда на дерево, выше, и выше, скрывается в лохматых ветвях ели. Шапки снега на них колышутся, но не падают. Ван Ибо развлекает себя наблюдением, чтобы пореже морозить телефон — его айфон имеет волшебную привычку отрубаться при минусовой температуре. Со стороны столиков, на фоне белого шума подбадриваний и непрошенных советов, раздается боевой клич старушки Аи — хоть та и проиграла Криса Янга, зато приобрела семь купюр с Ху Гэ. Кому-то всё-таки везёт. Телефон вибрирует внутри куртки, Ибо всё же лезет за ним. Ничего личного, просто ряд уведомлений. Алистер Ченг выложил пару новых фотографий. Ибо клацает по профилю, чтобы взглянуть. И лучше бы он этого не делал. Дал бы себе подумать хотя бы пару секунд, что и как мог обновить Алистер двадцать четвертого декабря в своем инстаграме, сложить два и два, или вообще не вытаскивать телефон на морозный воздух. Снежинки падают на экран и не тают. На снимке Сяо Чжань устало улыбается, пока снимает шарф. Всё тот же шарф. Винный оттенок, дурацкие кисточки на концах. «Лучший подарок на рождество — господин Сяо присоединился к нам!». Срань господня. Ван Ибо проводит по экрану большим пальцем, чтобы убрать крупинки снега. Ван Ибо случайно ставит лайк. Закатывает глаза, и прячет телефон обратно в карман. Его бабуля визжит — она сорвала «большой кусь!». А ведь Ибо учил её, что это называется «куш». На этой веселой ноте надо забирать старушку домой. И лучше выключить телефон. Семья Ван с давних пор держит лучшую пельменную в китайском квартале Манхэттена. Цзяоцзы, баоцзы, вонтоны. Их производство круглосуточно (пельмени лепятся и готовятся в три смены, спрос велик, отдельное спасибо блогерам), заведение обеспечивает тридцать рабочих мест, никогда не укрывается от налогов, кормит всех, кто голоден, и не чурается благотворительности. Благословением богов является тот факт, что их «Счастливый Ванцзи» выстоял все волны пандемии и теперь, они уверены, им уже ничто не страшно. Семья Ван олицетворяет лучшее, что есть в китайской и американской культурах и гордится этим. Никто в семье не сторонится работы и даже не помышляет об этом, меся тесто на равных, развозя заказы и убирая обеденный зал каждый божий день. Семью Ван уважают в китайском квартале, а для жителей этих мест — это равносильно известности на всю страну. Их личный, камерный Китай, со своими законами и порядками, традициями и восприятием. Это нечто третье между Америкой и самой республикой, но вовсе не «мост», как их любит нарекать то одна, то другая сторона. Рождество добирается до квартала, но никогда не становится центральным действием. Это не праздник в истинном значении, а лишь повод сделать скидку на меню и работать с двойным усердием. Особенно на развозку. Когда Ван Ибо переступает порог ресторанчика (бабуля специально решила идти так, а не сразу в подъезд, коварная женщина), его сразу же окликает тётушка. У них закончились курьеры, конечно же. Рождественский вечер. К ночи все только сильнее будут жаждать разных съестных закусок, а набор димсамов со скидкой в сорок процентов — подарок самого Санты. Так и говорится на сайте, в приложении и брошюрках. В отличие от многих местечек в славном Нью-Йорке, все ресторанчики и забегаловки китайского квартала работают. На четвертое июля, на день благодарения, хануку, и все дни рождения господина Иисуса. Но только не на «лунный новый год». Ван Ибо кисло улыбается, пока пакетики с заказами множатся на стойке. Ладно. Хуже уже быть все равно не может, верно? Такой же рабочий вечер, как и предыдущая неделя. Как и вся жизнь с того момента, когда Ван Ибо смирился со своей участью и забил на амбиции. Всё разрушилось, и он научился балансировать на этих обломках. Не у каждого жизнь складывается в стиле бродвейского мюзикла. Вполне сносно. Телефон вибрирует — но это лишь обновление в приложении со списком развозки. Всего восемь адресов, не критично. Счастливое число. Последний из заказов и вовсе в «сердце» мегаполиса. Ван Ибо хоть посмотрит на главную ёлку Нью-Йорка вблизи. х х х Пузырьки шампанского склонны к суициду. Маленькие подражатели Икару. Все стремятся и стремятся ввысь, чтобы навсегда исчезнуть. Мысль, которую Сяо Чжань не выскажет вслух, чтобы не портить никому настроение и «дух Рождества». Его друзья — милейшие лицемеры, празднуют всё, что только можно. Ну какое отношение хоть кто-то из них имеет к рождеству? Алистер — прожженный атеист, одобряющий коммунистическую партию, но в Америке голосующий только за демократов, генеральный директор рекламной компании. Корни? Его предки жили в Хэнане. Сюин, железная леди с семимесячным пузом, кореянка по матери и еврейка по отцу. Тут вообще все сложно, но рожки оленя Рудольфа она не снимает, а яблочный пирог с корицей жует со скоростью Флэша. Чжань опрокидывает в себя бокал, тут же тянется за вторым, и лениво проходится взглядом по гостям. Азиаты разных сортов, видов, вероисповеданий, ориентаций и размеров банковского счета. Сяо Чжань здесь исключительно по причине долгого нытья Алистера. Престижно иметь в своем кругу медиаперсону. Сяо Чжань — дирижёр симфонического оркестра «MDZS». Да, это тот самый оркестр, прогремевший три года назад нереальными талантами и «обратным расизмом», с забитым расписанием на четыре сезона вперед. Как-то так случилось, что все музыканты были представителями разных частей Азии. Чжань лишь однажды прокомментировал эту ситуацию, пожал плечами и сказал: «Это нечто новенькое, а то обычно в оркестрах есть квота на азиатов, знаете? Максимум шесть мест. В моем оркестре нет квот. Есть только трудоголики». О Сяо Чжане есть множество статей, интервью, фотографий, слухов. Фигура он противоречивая. От того и такая интересная. Чего нет, так его личных соцсетей. Лишь самые близкие знают о закрытых аккаунтах, в которые Чжань все равно ничего не пишет и не выкладывает. Заполучить такого гостя на праздник — большая удача. Репутация Алистера становится богаче на десяточку, Сяо Чжань в ответ проводит вечер без жалости к себе (вранье), и наслаждается халявной выпивкой и едой (правда). Под потолком висят гроздья красных фонариков с иероглифами «любовь», «процветание», «судьба». Чжань опирается о стену, в очередной раз пригубив шампанское. У него единственная цель — нажраться так, чтобы в голове осталась только музыка. Затем взять такси и проспать всё двадцать пятое декабря. Дальше будут волны похмелья, обещания самому себе больше так не делать, и ресёрч домиков в Нью-Джерси. Вот такой вот план на жизнь. Чжань слышит трель дверного звонка, но всем гостям как-то на это фиолетово. Перезвон повторяется ещё трижды, и Чжань решает взять ответственность. Он единственный тут такой. Ответственный. И вовремя — к нему направляется Чжоу Либо, он вечно в поисках жертв для тренировки стендапов, а Чжань слывет тем человеком, рассмешить которого (если стоит такая задача и он о ней в курсе) очень сложно. Замечательный тренажёр, но не судьба. Чжань поворачивает в коридор, ставит на потертый комод свой бокал, и принимается щелкать замками. Три поворота вправо, следующий — два влево, третий — всего один. Чжань тянет за ручку двери. Ван Ибо как раз роется в своем квадратном рюкзаке, выуживая последний пакет из перечня на этот дивный вечер. Он протягивает его, смотря в смартфон: — Заказ на фамилию Ченг, оплачен. Жареные вонтоны с говядиной, жареные вонтоны с молодыми побегами бамбука, жареные вонтоны с грибами сянгу. Далее… баоцзы со свининой, баоцзы с овощами, баоцзы с острой курицей…м-м. Баоцзы с… Дверь неожиданно захлопывается. Ван Ибо соображает туго, склонив голову набок, затем еще раз тянется к звонку. Адрес он проверял дважды, ошибки нет. В крайнем случае, он может сожрать всё сам. Ладно, не прям всё… Ибо не успевает нажать на кнопку, дверь открывается опять. И становится ясным, почему она захлопнулась в первый раз. Сяо Чжань смотрит на него с тем самым гневом в глазах, который он видел два года назад. Чжань кивает на его рюкзак, натягивая перчатки на пальцы. Все ещё те же перчатки, что и два года назад. Тот же шарф, тот же парфюм. Та же злость. Другое пальто. — Оставь свои гребаные пельмени в холле, Сюин придет на запах, это её прибабах. Ван Ибо не должен слушаться. Он говорит себе, что выполняет заказ, а куда бы ни собирался Сяо Чжань сейчас — не его дело. Это вообще с ним никак не связано. Он втаскивает рюкзак в холл, достаёт все ещё теплые пакеты с эмблемой ресторанчика, и длинную ленту чека. Молния на рюкзаке визжит, с ней обращаются резко. Ибо выходит и идет к лифтам, не оборачиваясь. Дверь хлопает звучно, через минуту Чжань равняется с ним. — Это был последний заказ, в твоем рюкзаке ничего не осталось, так что не увиливай. — Не понимаю о чем вы. Ван Ибо не нужно поворачивать голову, чтобы узнать — Чжань закатил глаза. Тот нередко этим грешит, потому что на самом деле люди часто его бесят. Это не делает его плохим или нетерпимым, это издержки профессии и проблема нервной системы, не иначе. Ван Ибо заходит в лифт первым и всё также избегает взгляда. Да, возможно это супер незрелое решение, но он в первый раз в жизни встречает бывшего. Бывшего руководителя, бывшего наставника, бывшего друга, бывшего любовника. Нелепо. Глупо. Странно. — Ты…все возишь их, да? — Ваша наблюдательность поражает меня. — Ван Ибо… Ибо наконец-то поворачивается. Дверцы лифта раздвигаются и он пользуется этим, ведь еще три секунды и он бы не выдержал. Но что бы он сделал? Поцеловал? По морде дал? Два года прошло, так почему все еще так жжётся? Хрень. Полнейшая хрень. У туч над Нью-Йорком закончился снег. Сугробы скрывают под собой лёд, Ван Ибо с досадой думает, что на ёлку ему не поглядеть и прибавляет шага, направляясь к метро. Догнать его для Чжаня — дело плёвое. С его-то ногами. Чжань дёргает за рукав куртки и Ибо всё же разворачивается, чуть было не поскользнувшись, но не потеряв достоинство. — Да остановись же ты. — Я был без понятия, что ты находишься тут, так что это случайность. — Это я как раз понимаю. — Замечательно. Счастливого рождества. — Прекрати. Ван Ибо смотрит, как Чжань собирается с мыслями, выдыхая пар изо рта. Он ищет что-то в его лице, но Ибо постиг искусство покерфейса еще в раннем возрасте. Природный талант делать лицо кирпичом. Чжань склоняет голову на бок и делает еще один шаг, все еще продолжая удерживать Ибо за плечо: — Ты… м-м. Ты все ещё играешь? Ван Ибо сначала не понимает. А когда осознание затапливает его, словно горячее масло влитое в вены, ухмылка сама наползает на лицо. Ибо вскидывает голову, — как же бесит, что он выше, — Ибо приближается. На деле ему бы вмазать по этой наглой роже, но нет. Он выше этого. Ну, хотя бы этого. — Два года. И первое, что ты спрашиваешь, играю ли я? Тебя беспокоит не то, есть ли у меня кто-то, а то, не «предал» ли я тебя окончательно, играя на скрипочке в другом оркестре и слушаясь другого мужчину с палочкой, да? Пошел на хуй, Сяо Чжань. Вот, что я должен был тебе сказать. Ван Ибо отступает. Ему бы развернуться и идти к метро, но почему-то он все ещё смотрит на Чжаня. Тот, кажется, разучился моргать, затем кивает. А потом почему-то улыбается, отводя взгляд. Людей практически нет вокруг. Всех сдуло колким ветром к семейным столам, ёлкам и пудингу. Чжань смотрит куда-то перед собой, затем снова на Ибо. Он его больше не держит, и тот факт, что он все ещё перед ним вселяет надежду. — Я спросил… не по такой причине, и я… не считаю, что ты предал меня. Да, я говорил это, но я… не считаю так. Извини за это. За всё. Ван Ибо усмехается, просто не веря в маразм, который происходит сейчас. От того, что он послал Сяо Чжаня вслух и в лицо, легче не стало. Он на это и не рассчитывал. Ибо наконец-то разворачивается, чтобы уйти. В его спину летит: — Я так и не научился. У Ван Ибо много вариантов о том, чему Сяо Чжань все ещё не научился. Не считать партнера собственностью и не строить за его спиной интриги, чтобы того ни в коем случае не переманили? Уметь слышать чужую правду, чтобы найти компромисс? Принять себя, а значит — перестать в двадцать первом веке, в штате Нью-Йорк, прятать то, что ты гей и любишь сосать в лабиринтах радужных клубов? Они так и познакомились. Обычно в лабиринтах и имена настоящие не называют, и номера не берут. Они отличились. Потом Ван Ибо еще и на прослушивания пришел, а там — он. Судьба, не иначе? Затем три года отношений, включающих в себя переезд и даже попытки Чжаня научиться говорить «я — гей» вслух. Блистательный взлёт оркестра, который Чжань сколотил сам. «Нет, не сам, без моего принца ничего бы не было. My sweet prince, you are the one». А потом началась паранойя. Ван Ибо не понимал источника, не мог добиться никакого ответа, сцены ревности сменяли друг друга, укусов на теле становилось больше, чем засосов, на репетициях Сяо Чжань стал невыносимее, а в один вечер он выдал коронное: «Ты ведь уйдешь, да? Так уходи сейчас!». Знаете, когда вам чуть ли не каждый день повторяют одно и то же, рано или поздно ты либо поверишь, либо уйдешь, да? Ван Ибо устал. И Ван Ибо ушёл. Так, чтобы совсем. Он принял то, что унаследует лучшую пельменную на Манхэттене, окей? Вот, где его настоящая судьба и ответственность. А вся эта хренотень с вашими Прокофьевым, Бахом-прибабахом, Паганини, Чайковским… это для других людей. И всё как-то успокоилось. Ему так казалось. Ван Ибо бы идти дальше, но он разворачивается. Сяо Чжань коротко смотрит на него, а затем кивает в сторону катка: — Так и не научился кататься… Ван Ибо молчит. Затем шепчет под нос «блядство». Пустой рюкзак падает в снег. Ван Ибо возвращается, стремительно и резко, удивительно, но он даже не подскальзывается, хоть идет по корке льда. Сяо Чжань получает хук справа, от которого мог бы и увернуться. Люди, непривычные к насилию, когда сталкиваются с его проявлением в себе же, шокированы не меньше, чем жертва. Ван Ибо не понимает, кто из них кого потянул, или это просто случилось, потому что он вмазал Сяо Чжаню. Суть в том, что теперь он сидит на его бедрах. Ван Ибо точно знает, что ударил всего один раз. Костяшки пальцев болят, как и вся кисть. Чжань ощупывает челюсть. Черная перчатка поверх гладко выбритого подбородка. Ван Ибо тяжело дышит и не спешит слезать, старается всмотреться: — Я… зубы на месте? Чжань медленно проводит по зубам языком, чувствуя солоноватый привкус. Вроде на месте. Губа треснула, это да. Ван Ибо хрипит, прочищает горло: — У тебя…я мог спровоцировать черепно-мозговую… Сяо Чжань отрицательно качает головой. Ван Ибо смотрит на него совершенно беспомощно и виновато. А ведь пять секунд назад был готов убить. Чжань облизывает губы. Привкус крови становится ярче. Сяо Чжань шепчет «я скучал» и вскидывает руку, чтобы погладить Ибо по щеке. Черная кожа перчатки поверх бледной щеки. Ибо чувствует её характерный запах. Он выдыхает смиренное «какой же ублюдок». В Нью-Йорке снова идёт снег. Забавный факт о метро в Нью-Йорке — оно ебнутое от и до. Зато с душой. В вагоне никого, кроме бухого Санты, прилегшего напротив. Когда состав качается, колокольчики на его поясе издают трещащее «дзынь». Ван Ибо наблюдает, как шишак на щеке Чжаня растёт, а тот смотрит на Санту, скрестив руки на груди. Их разделяет рюкзак Ибо. Красный квадрат, призванный спровоцировать грыжу в позвоночнике, и сохранять тепло пельменей. Ван Ибо тянется к чужой щеке, чтобы тут же отвести руку: — Может, лучше больница, нет? Чжань морщится. Боль в щеке присутствует, ноет где-то у челюстно-височного сустава. Не критично. Его не тошнит, он назвал Ибо столицы всех стран, что тот вспомнил, и даже выговорил 红凤凰 黄凤凰 粉红凤凰 粉凤凰飞*. Ван Ибо был впечатлен, ведь даже трезвым и без удара в челюсть, повторить это на такой скорости вряд ли бы смог. Чжаню немного неприятно говорить, но он старается, еще и громкости добавив, чтобы не повторяться: — Твои замашки доисторического человека исправит только порция цяоцзы по рецепту бабули. Ван Ибо фырчит и отворачивается. Почему он вообще это делает? Вовсе не из чувства вины за свой удар. Они оба знают — Чжань заслужил. Пять станций по оранжевой ветке В. На выходе из метро девушка в хипповатом прикиде играет на гитаре Last Christmas. Сяо Чжань чуть замедляет шаг, на ходу кидает в её чехол смятую купюру. Ван Ибо никак это не комментирует, прибавив шагу. Такие жесты доброго самаритянина вовсе не в характере Чжаня. В его характере — сказать о том, что девушка вряд ли потратит эти деньги на ёлочную игрушку, а за ужином перечислить пару тысяч в фонд помощи наркозависимым. Молча. Это то, что Ван Ибо знает точно — в Сяо Чжане много граней, и его слова чаще всего не то, чем кажутся. Если присмотреться, то за эти два года в нём явно что-то изменилось, а что-то осталось прежним. Разобраться бы ещё, почему это так важно? Хотя, ответ лежит на поверхности. Ван Ибо он не то чтобы не нравится. Он просто его пугает. Близко к одиннадцати. Сувенирные лавки закрыты, маленькие и большие ресторанчики все ещё работают. Сяо Чжань помнит дорогу, но не показывает вида. В первые месяцы после расставания, он заказывал пельмени чуть ли не каждый день, в надежде, что когда-то их привезет именно Ван Ибо. Иррациональная затея, которая оправдалась не его руками годы спустя, когда надежда уже почти сдохла. Спасибо, Санта, если это ты. Они игнорируют вывеску и дверь в пельменную, заворачивая в подъезд. Весь он занят семьей Ван. Бабушка и дедушка, родители, сестра с мужем и детьми, тетушка и её сынок, пару квартир они сдают своим же работникам, еще одна служит подсобным помещением и офисом. Сам Ван Ибо занимает самую маленькую из квартир, на последнем этаже. Сяо Чжань ночевал там пару раз. Он стремился забрать Ибо отсюда так рьяно, что удивлялся сам себе. Ему казалось, что это — ещё та дыра. На самом деле он хотел оторвать Ван Ибо от семьи, чтобы помочь взрастить его талант и устроить ему светлое будущее. Да. Тот самый синдром папочки, который надо бы проработать с психологом. Ван Ибо звенит связкой ключей, прокручивает самый большой из них в замочной скважине. Сяо Чжань терпеливо ждёт. Рюкзак бросают на пол, Ибо коротко напоминает «разуйся» (словно Сяо Чжань не китаец, да). Чжань аккуратно ставит свои броги рядом с кроссовками на меху. Почему-то от этой картины ему становится и грустно, и смешно. Или это всё-таки последствия удара? — Уже поздняк метаться, но всё же приложи. Сяо Чжань стал гордым обладателем замороженного куска рыбины неизвестного происхождения. Возможно, Ван Ибо когда-то всерьез собирался готовить, или, быть может, рыбина досталась ему как стратегический запас на случай зомби-апокалипсиса. Или, может быть, он живёт не один и этот кто-то готовит? Чжань, стараясь выдавать это за чистое любопытство, приложив завернутую в полиэтилен задублую рыбу, сканирует пространство на намёк сожительства с кем-то. Но нет. Все по-холостяцки просто, и всё кричит о Ибо. Начиная с собранных фигурок лего на всех полках, заканчивая плазмой с приставкой во всю стену. — Я разогрею тебе вонтоны. Острые, да? Сяо Чжань просто кивает. Он смотрит на свои ноги. Черные носки в красный ромбик. Слышно, как ниже этажом кто-то смотрит дораму. Где-то переругиваются какие-то дамы, с улицы доносится рождественский гимн в перепевке китайской исполнительницы. Чжань вскидывает голову, слишком резко, так что морщится: — Ты… м-м. Не завёл собаку? Со стороны кухни доносится смех и какой-то усталый вздох. Ибо выглядывает из проема: — Ты задаешь самые тупые вопросы, но это было еще до того, как я тебе вмазал. Нет, гэ, я не завёл собаку. Не играю на скрипке. Ни с кем не встречаюсь. Развожу пельмени и не хватаю звёзд с неба. Ибо исчезает. Слышится, как фырчит масло в воке. Чжань решает отнести рыбу в раковину, а по правде — просто оказаться ближе. — Давай я помогу… Ван Ибо мог бы даже оскорбиться — с разморозкой пельменей он как-то уж точно справится, но Чжань уже нацепил фартук. Это похоже на всё то время, что они жили вместе. Ибо не подпускали на кухню, либо же заказывали доставку. Последнее чаще — они всегда были слишком уставшими, чтобы тратить на готовку время. Ибо вручает Чжаню палочки, которыми планировал переворачивать пухлые пельмешки. Чжань чуть улыбается. Ибо думает сесть и просто наблюдать. Но в итоге делает то, что хочет на самом деле. Обнимает Сяо Чжаня со спины. Рождество — не китайский праздник. Его изначальный смысл не касается, на самом-то деле, большинства людей в том же Нью-Йорке. Но… Рождество — это уже давно не про религию. А про надежду, обретающую крылья, и тепло, которое заслуживает каждый из нас. Именно это скажет Сяо Чжань на следующий год, прежде чем начать рождественский концерт своего оркестра. Ван Ибо не будет первой скрипкой, но будет сидеть в первом ряду. Поглаживать кольцо на пальце и гордиться своим мужем. Который вытащит его на сцену в самом конце и заставит поклониться вместе со всеми. Потому что без тебя — ничего бы и не было. Без тебя — ничего и нет. Шепотом на ухо: «Счастливого рождества, любовь моя».