Dissolves

      Он не сразу понимает, что отчаянно залипает на его губы. Сознание отказывается предупреждать, что что-то не так, что он должен остановиться, но глаза не отрываются от раскрывающегося рта, откуда выходят хладнокровные речи инструктажа. Джисон не ловит себя на мысли, что может быть замечен.       — Практикант Хан, Вы меня слушаете вообще? — названный невольно моргает несколько раз, а потом уставляется на строгого Ли, который выглядит просто потрясающе в белом рабочем халате с серым фартуком и шапочке. На его загривке чуть вьются каштановые волосы, и Джисон честно старается не залипать в открытую. Его обвальщик такой красивый.       — Да, слушаю, — выдавливает Хан, неловко улыбаясь. Первый день, а Джисон уже не сдерживается перед неземной красотой, предпочтения которого не разделяют его ровесники рядом стоящие и презрительно откидывающие взгляды на него. А Джисону всё равно.       — И что же я сказал? — спрашивает Ли, как-то жарко, весь смысл от Хана ускользает, и контекст теряется под тяжёлым пластом его желаний. Он смыкает губы, а то слюна не дай бог вытечет.       — При работе не допускается обваливать мясо, имеющее температуру внутри мышц ниже пяти градусов Цельсия, — бровь Минхо вздёрнулась в приятном удивлении, поэтому Джисон внутренне гордится собой за внимательность слушания, невзирая на собственные, немного не те мысли.       — Хорошо, — проговаривает Ли и продолжает вести инструктаж ещё минут двадцать. После обучения практиканты были допущены к машинным установкам. Хан любопытно разглядывает большое оборудование, обходит его, изучает с виду по-детски, из-за чего он слышит редкие смешки других работников цеха, но не обращает внимание. Он поражается большому количеству кнопок.       — Давай покажу, как работает, — а потом острых ножей в машине, когда сильные руки Минхо в хлопчатобумажных перчатках показывают анатомию оборудования. — Видишь, что они чистые. В таком виде они должны быть всегда, — он ставит конструкцию на место, скрывая устрашающие, но такие притягивающие лезвия, и нажимает на некоторые кнопки, последовательность которых Хан не запоминает по обыкновению. — Этот рычаг позволит без труда поднимать тележку и не горбиться под её тяжестью, — механизм показывается налицо, Джисон видит поднимающуюся штуку, но всё равно всецело смотрит на обвальщика. — Кстати, возить их придётся вручную вон оттуда, — он показывает большим пальцем куда-то сторону, Хан так для вида кивает, но мысленно раздражается. Боже, и тут придётся тяжести таскать, которых ему в колледже хватило. — Менее семидесяти пяти метров от рабочего пространства, поэтому не жалуйся. Я тоже был не особо рад, когда познакомился с этим, — Минхо потирает свои предплечья и тушуется под взглядом практиканта. — Почему ты так странно на меня смотришь? — и голову склоняет, слишком сексуально показывая шею.       — У Вас так много должностей: и обвальщик, и начальник цеха, а теперь Вы говорите, что работали на этой штуке, — его тон звучит смешливо, когда он так раскидывает руки, страстно показывая на машину, на что Ли поглядывает на неё, а потом смеётся в сторону. Очень глубоко и басисто, в отличие от его голоса. Джисон стоит и опять зависает от этого чудного звука. Он точно устроится здесь после окончания обучения. Такого начальника пропускать нельзя.       — Я разносторонняя личность, — говорит Минхо не без гордости и с влажным блеском в глазах.       — Не сомневаюсь, — шепчет Хан, затаивая дыхание и правда стараясь не раскрывать рот, чтобы не показывать его сумасшедшую влюблённость. Ли только опять поднимает бровь, но потом уходит, к сожалению Хана, к другому практиканту. Самое время, чтобы проявить себя и показать, насколько он хорошо выучил теорию. Парень прячет завязки фартука, натягивает шапочку пониже, застёгивает пуговицы на рукавах, а потом приступает к работе. Тележку за него никто не привезёт.

***

      Тот день проходит без происшествий, разве что спина и руки болят, а подъём в пять утра, чтобы сесть на автобус и доехать до соседнего города, где расположен цех, не особо радует, зато мысль об обвальщике заметно поднимает настроение уставшему студенту. Он выскакивает из автобуса и идёт ко входу. Тонкий слой снега хрустит под ногами, и Хан вышагивает с неряшливой аккуратностью. До тех пор, пока не наступает в скользкую ледяную лужу. На физкультуре раньше он не блистал хорошими данными на гимнастике, поэтому сейчас он больше беспокоится за своё тело, которое может быть так безжалостно покалечено, хранимое для его любимого.       Звук падения не слышен так же, как и боль не калечит его. Джисон выпускает рваный вздох, отпуская белое облако дыхания в небо. За поясницей ощущает ладонь, а потом слабую тень над собой.       — Ты в порядке? — он точно не верит своим зрительным и слуховым рецепторам, потому что над ним стоит обеспокоенный Ли. Хан поджимает губы, вновь отпуская поток воздуха прямо в лицо старшего, тот прикрывает веки, но с томящимся наслаждением втягивает его в губы, заглатывая. Хан зачарованно наблюдает за этим, раскрывая рот, пока Минхо помогает ему встать на ноги. Джисон медленно погибает от таких действий обвальщика.       — Всё хорошо, спасибо, — Ли кивает, а потом поспешно идёт в цех, оставляя быстрые следы на белоснежном слое земли. Хан стоит так минуту, а потом движется тоже.

***

      До обеденного перерыва минуты две, а на рабочем месте всё будто валится из рук. Хан бесится и чудом не поскальзывается на куске фарша на полу, который он случайно обронил из-за тяжёлой тележки. Ребята уже уходят, а он бьёт себя по лбу, и потом наклоняется за этой пищевой грязью, потому что пространство должно быть в чистоте, без лишних штук. Джисон вздыхает и чуть сгибается в коленях, тянясь к фаршу постиранной сегодня утром тряпкой. Ну ведь реально не порядок.       Глаза округляются, а из горла вновь вылетает нервный вздох; чьи-то ладони гладят его бёдра, и тогда Хан по инерции выпрямляется, сталкиваясь с твёрдой грудью и с сильными мышцами на животе.       — Ой, прости, — зрачок мечется, а тело пробивает дрожь, потому что он. Джисон пытается аккуратно — потому что трясётся весь наркоманом — повернуться и как в ни чем не бывало посмотреть на Минхо. Тот очень близко к нему, очень-очень, до замирания дыхания и мысленной потери сознания. И у Ли улыбка кошачья такая, с вытянутыми уголками губ, а потом он изящно ухмыляется. И Хан раскрывает рот в очаровании.       Не порядок.       — Н-ничего, всё нормально, — он кивает сам себе, отводя взор, а потом так, чисто для уверенности, глядит на старшего, но тот действительно рядом — Хан Джисон, это не иллюзия! Минхо, если умеет читать его мысли, хихикает этому, а потом тянется осторожно, хищно, как затаившийся зверь, а практикант просто жертва. А на самом деле всё это недоразумение просто флирт, как кажется на первый взгляд!       Он прижимается к его щеке, ластится так, а потом игриво дует в краснеющее ухо, что парня всего лихорадит; а Минхо тихо смеётся, ломая крайние грани терпения своим глубоким голосом, и Джисон точно плавится; а потом смело голову поворачивает и целует. Не сдерживается. Ли издаёт удивлённый вдох, но довольно мурлычет и целует в ответ. Хан трясётся теперь от неверия, что да!, боже, этот поцелуй настоящий. Это точно дурманит голову. Отрываясь, Минхо усмехается и вновь припадает к пухлым губам; а Джисон ведь не против тонуть в этих руках, обхватывающих его тело и гладящих поясницу. Где-то далеко в подсознании Хан понимает, что ещё немного, и он готов развалиться на этом столе, потому что полувозбуждён, но Минхо отстраняется и с забавой чешет чужой нос, с трепетной заботой. И это, блять, никак не сочетаяется с этим издевающимся поцелуем.       — Пойдём поедим, обеденное время скоро закончится, — Джисон в кольце его рук так правильно выглядит, а сам парень чересчур податлив. Поэтому в глазах старшего сверкают стальные месяцы.       Хан кивает, и Ли разрывает объятья, позволяя практиканту свободу движения, но тот особо не торопится, и ведь ясно почему. Это снова смешит обвальщика, и он помогает добраться до столовой. Никто не замечает каких-то изменений: Ли как никогда строг, а Джисон помешан на нём. Персонал расположился на скамьях, практиканты жуют домашние бутерброды и запивают это горячим чаем. А Минхо, посмеиваясь, идёт дальше, уходя прочь из общего помещения, теряясь в многочисленных коридорах. А Хан следует за ним. Так они оказываются в полутёмной комнате, принадлежащей Ли. Он вытаскивает из своего шкафчика большой контейнер и позволяет взглянуть младшему. Хан с каким-то тёмным нетерпением открывает крышку и замирает, когда запах бьёт в ноздри. Это чёртов кусок рульки, слишком вкусный по сравнению с теми сраными бутербродами. Ли ухмыляется и резко втыкает вилку, тряхнув бедного Джисона, который и так еле стоит. Он смотрит на старшего как-то недоумённо сквозь пелену, а Минхо ничего не говорит, лишь кладёт в контейнер ещё нож.       — Приятного аппетита, — он проводит ладонью по плечам, а потом садится за стол, закидывая ногу на ногу. И будто выжидает. Хан сглатывает и садится рядом, неловко вбирая столовые приборы трясущимися пальцами, сначала наоборот, только под забавленный кашель понимает свою ошибку и меняет нож с вилкой местами; он протыкает мясо и ведёт остриём металла, разрезая горячую пищу. Рулька расходится легко, раскрывая пленительный аромат, Джисон вдыхает его, а потом нетерпеливо режет на огромные куски и поглощает жадно, с сумасшедшим блеском в глазах. Ли усмехается и наклоняется к нему через стол, ставя руки по обе стороны от маленького Хана. Тот замирает и глядит на старшего с помутившимся рассудком, специи смешивают все мысли, и младший ни о чём не думает. Старший аккуратно вытаскивает из крепко держащих пальцев вилку с нанизанным на неё куском мяса и подносит к своему лицу. Дышит сбито и прячет его во рту, не съедая. Джисон прикрывает рот рукой, пытаясь скрыть открытое желание, потому что Ли красиво закатывает глаза, язык его проходится по животным волокнам, обильно вылизывая. Начинает болеть голова от такого зрелища.       Обвальщик вынимает вилку и опускает её на чужие губы. Джисон замирает, но рот сам раскрывается, позволяя впустить облизанную пищу. Он сходит с ума, потому что чувствует слюну Ли. Горьковатую и опалённую жаром. Начальник цеха рукой придерживает чужой подбородок и другой тянет вилку выше и немного на себя, вынуждая кусок мяса оставить во рту и умирать от такой ненормальной смеси. Хан ест с аппетитом и после облизывает губы на хищную безупречную ухмылку старшего.       — Хороший мальчик, — он мрачно усмехается, а потом беспардонно берёт чужую руку и бешено для ситуации ведёт языком от локтя до указательного пальца. Медленно, сводя с ума больше. Окуная палец в жар рта, сосёт опасно, и внутри Хана всё переворачивается, он хочет ощущать это всегда, а Ли прикусывает ещё игриво, сверкая шоколадным взором. Джисон тихо стонет и прикрывает рот сгибом локтя, кусая ткань. Это ужасная пытка.       Минхо, сжав челюсть, мучительно поднимает голову, намеренно жёстко проходясь зубами по коже, чувствуя тонкие кости под ней. И таинственно мурлычет.       Он выпрямляется и выпускает палец изо рта, усмехаясь погибающему виду подчинённого.       — Слишком прекрасный, — склоняет голову Ли, невинно сводя брови к переносице. У Хана из горла вырывается что-то нечленораздельное и гулкое, а в желудке отдаётся болью от дразнящей пищи. — Хочешь ещё?       Зачарованный кивок заставляет чувствовать себя большим садистом.       Он повторяет процедуру, пока вся рулька не будет поглощена ими, а в крайний раз обхватывает кусок ртом и подтягивается к младшему, разрешая поцеловать его вновь. Они жадно сталкиваются языками, жестоко разрывают мясо в клочья, отчаянно прожёвывая, точно в борьбе. Рука старшего зарывается в открывшиеся из-за шапочки пряди и оттягивает назад, так, чтобы Джисон смотрел на него. Хан ловит зрительный контакт и выглядит разбито отраханным, слюна стекает с уголка его губ, пока взор совсем перемешанный на палитре художественным маслом.       — Милый, скажи уже что-нибудь?       — Отрежь, — другой вздёргивает брови. — Отрежь мой палец, — Хана потряхивает, он поднимает правую руку с вытянутым указательным пальцем, который Ли замечает боковым зрением. — Вот этот.       Старший низко опускает голову и сдерживает разрывающий рассудок смех. Всё равно трясётся крепкими плечами, а потом поднимает взгляд такой насмехающийся и расплывчатый.       — Это должен сделать не я, — а в мыслях приятно плавится предложение, что Джисону нравится получение удовольствия его ртом, что он готов пожертвовать собой. Слишком хорош для него. Глаза младшего мельтешат по поверхности стола и натыкаются на нож. Он коротко оценивает лицо начальника, наслаждается его нескрываемой ухмылкой, а потом опускает ладонь на стол с нависшим лезвием. Убирает ненужные пальцы, оставляя лишь указательный, который до сих пор блестит от потрясающей слюны Ли. Хан больше не может терпеть. И с силой надавливает на нож.       Да, он кричит, но в лабиринте до них не слышат, а Минхо скалит зубы, наслаждаясь искажённой гримасой младшего совсем обыденно, запрыгнув на стол и облокотившись на правую ногу, пятка которой балансирует на краю. Хан стискивает зубы, но режет дальше, заливая кровью стальную поверхность. Ноздри чуят металлический запах, и младший не останавливается, доламывая хрупкие кости пальца. На его основании жутко пульсирует, но всё это уходит на дальний план, когда старший поднимает часть конечности и закидывает в рот — маньяк — и жуёт, как обычную пищу. Хан мысленно — о чем ты, он уже давно не в себе! — утопает в собственном желании, что же с ним делает этот Ли… Минхо выпускает лишь косточки, оставляя их на краю стола, а потом небрежно скидывая на пол, как никчёмное недоразумение. Младшему нравится, как его уничтожают, даже морально.       Старший вздыхает как-то печально и спрыгивает со стола, подтягивая за локоть Джисона.       — Пойдём, медицинский пункт недалеко.       И здесь тоже темно, только ослепляют включённые белые лампы, заливающие пол точечно. Ли быстро находит бинт и йод, встряхивает младшего, чтобы тот хоть немного пришёл в себя, пока беспощадно заливает рану, а потом рвёт белые нити, обвязывая ими основание пальца под хмурый взгляд младшего.       — Что-то не так?       — Зачем ты прячешь меня?       — Твои друзья не скажут, что это нормально, если увидят как есть, — Джисон пропускает момент с друзьями, которых у него нет в этом обществе, зато потрясающий начальник заботится о нём. — К сожалению, тебя не допустят к работе в ближайшее время, пока не проведётся расследование.       — Я возьму вину на себя, — отчаянно шепчет младший, на что Ли только снисходительно покачивает головой.       — Ты невероятный.

***

      Как всё оказалось, расследованием пренебрегли, когда Хан сознаётся в своей невнимательности, под боком у директора стоит Ли, который принимает удар за недосмотр за подчинёнными и твердит, что подобное не повторится. После этой беседы Джисона доставляют домой на двадцатидневный срок восстановления, хотя бы духовного здоровья.       Эти дни кажутся адом. Он не выходит на работу только третий день, а уже безумно скучает по Ли, по его острым чертам в лице, резким в характере, смеху и хищному взгляду. А что думает он об отсутствии Хана, разделяет ли с ним его чувства, чем занимается во время обеденного перерыва и перекура? Голова кружится от непонятных мыслей.       Он плюёт на срок и выходит раньше положенного на пять дней под удивлённые взгляды ровесников, но Хан не обращает на них внимания, лишь встаёт за свой аппарат и беспрепятственно выполняет работу, разве что нажимает на рычаг полностью ладонью, а не потягивая пальцами. В этом плане Джисон стал неработоспособным.       За это время он ни разу не видит Ли, тот будто пропал. Расспрашивая о нём у практикантов, он не получает достойных ответов. «Его уже неделю как нет. Заболел, что ли». Вот и только. Но это звучит неразумно. Минхо не могут сломить какие-то болезни, вирусы и прочее, он сам проникнет вглубь и убьёт, и Джисон прикрывает лицо с перебинтованным пальцем, пытаясь не позволить похотливым мыслям овладеть им. Но красочные картинки о том, как Ли трахает его за его же станком, будоражат юную кровь. Он прикусывает губу, потом успокаивается и продолжает работать, с постепенно восстанавливающейся краской лица.       Вечер наступает неожиданно по обыкновению. Джисон промывает машину и краем уха слышит какой-то разговор из соседнего цеха. Парень хмурится, а потом, как поканчивает, идёт на звук, останавливаясь у края двери. Практиканты-операторы совсем выматываются и не замечают странного поведения Хана. Он аккуратно ведёт ухом ко входу, пытаясь так лучше расслышать.       — Ли опять сегодня останется на ночь, чтобы доделать заявку?       — Да. Совсем не понимаю его, зачем он занимается этим каждую ночь, почему бы днём не явиться?       Потому что посторонних глаз много — думает Хан, а потом скрывается за соседней дверью, куда он заходил пятнадцать дней назад.       От усталости на морозном воздухе ребята медленно заваливаются в автобус и как-то не замечают, что Хана с ними нет — отвыкают. Почти что забывают, как он выглядит. Но уже ближе ко второму. Полный транспорт уезжает по расписанию, ровно в семь вечера. В цехе становится темно, и Джисон на ощупь ищет свой шкафчик, вытаскивая из него свой телефон и включая фонарик. Так станет намного лучше. Он бродит по коридорам и ясно понимает, что не помнит пути в кабинет Ли. Тот ведь непременно должен зайти туда, чтобы оставить всё ненужное для работы. Шаги в пустом широком коридоре звучат звонко, с протяжным эхом. Джисон не скрывает, что ему немного страшно. Детский страх о неизвествестных мистических существах всплывает сразу, когда что-то хватает его за верхние конечности и быстро куда-то ведёт. Ноги сбиваются, подкашиваются, а глаза зажмурены до появления слёз в их уголках.       Его грудь распирает, когда он ощущает вокруг свободный поток ветра, но только потому, что в коридоре морально было неудобно, а тут руки можно в стороны прям вытянуть. И под веками цвет из ярко-переменчивого, как виснет экран телевизора, становится приятно персиковым. И Хан раскрывает глаза, замечая любимую ухмылку.       — Привет, милый.       Из Ли вырывается поражённый выдох, когда лопатками прижимается к холодной стене под напором младшего. Хан целует его безжалостно, кусает губы и оттягивает их самодовольно. Минхо ободрительно мычит и опускает руки на хрупкие бока партнёра, нежно поглаживая.       Всё резко приобретает другой вид, когда Ли ловко меняет их положение.       — Ну же, ещё раз, — ядовито шепчет Минхо, ведя носом по вспотевшему от быстрой ходьбы лицу. Руки его облапывают все доступные места, хватко дёргают за белый халат с намерением избавиться от никчёмной ткани и наконец почувствовать горячую кожу под ней. — Мне мало одного касания.       Старший не церемонится; стягивая собственную вещь, он остаётся в полосатой водолазке, которая так чертовски подходит ему; Хан залипает всего на вечность; так жаждет коснуться этого тела, а Минхо только хмыкает.       Одним движением его разворачивают так, чтобы пальцам ни за что удержаться было невозможно, холодная плитка охлаждает кожу, но не пыл, который в контрастном обороте лишь увеличивается в тысячу раз, направив электрические разряды вниз по бёдрам. Джисон скулит, опустив голову, пока Ли беспрепятственно спускает чужие брюки с бельём — взгляд жадно проходит по прекрасным ягодицам, и сама мысль, что это принадлежит ему только больше усугубляет ситуацию. Он зубами стягивает перчатку и оставляет её где-то на полу, чтобы вкусить это тело. Опустившись на колени, он рвано дышит у кожи и языком проводит от мошонки к аналу; Джисон дёргается от приятного холода, закидывая голову, взор мутный, не цепляется за металлический потолок, вообще никак, да и как это возможно, если его так и тянут вниз, прямо в ад.       Минхо обхватывает бёдра и просовывает язык, делая гулкие проталкивания — это так сводит Хана с ума. Ли посмеивается глупым попыткам младшего принять удобную позу, поэтому надавливает на поясницу, ещё больше открывая прекрасный вид. Да, Хану тяжело так стоять, ломая спину в неудачном для него положении лишь для тебя, потому что моральное удовольствие хлещет через край. И он хочет продлить этот момент, хочет, чтобы Ли растерзал его, уничтожил. Он бессмысленно стискивает до сих пор перебинтованное основание пальца.       Ли ждал подобного человека, сходящему по нему с ума и любящего страдать. Минхо обожает подобное. Он темно смеётся в бедро и интенсивно поглаживает чужой возбуждённый член. Он смотрит наверх в ожидании, когда младший всё-таки взглянет на него. И всё равно короткий взгляд вбок добивает младшего, потому что Ли чёртов демон высовывает язык и пошло облизывается, из-за чего стена покрывается белёсыми каплями.       — Какой же ты жалкий, — и вновь этот издевающийся, приятный тон. Ли сплёвывает на отверстие и проталкивает два пальца, размашисто дёргая внутри Хана. Тот трясётся, вот-вот упадёт. Минхо видит, как младший закатывает глаза от удовольствия, а сам убирает пальцы, получая разочарованный стон, подхватывает тельце.       Джисон в предвкушении скулит, ощутит холод от стола под собой, ложится полностью, только затем опирается на локтях, чтобы видеть любимого. А глаз опять коснётся пелена. Ли хмыкает и надрачивает партнёру, издевательски говоря детские сказки под выплёскивающиеся чувства младшего. Хан плавится прямо здесь и сейчас, а затем вовсе не выдерживает, когда его переворачивают и подставляют толстую головку. Он хнычет от неверия, а потом растворяется в эмоциях, потому что ему блять так хорошо рядом с Ли. Толчки вырывают из него сладкие стоны и умирающие хрипы от резкости. Кожа на коленях интенсивно трётся, а на месте отрезанного пальца Джисон ковыряет кровавую лужу, Минхо довольно усмехается, доводит Хана до небес.       — Минхо-о! Ах, пожалуйста, уничтожь меня! — его взор расплывчатый, гуляет маленьким кораблём в бушующем море, а Ли сдерживает себя, чтобы не выплюнуть ядовитое ты идиот. Младший кончает во второй раз, падая на уже согревшуюся столешницу, и он ждёт, как верный Хатико, своего хозяина. Ли возвращается с большим футляром для кухонного ножа. Потому что с открытым ходить по технике безопасности запрещено. Начальник вынимает его и удовлетворённо замечает блеск металла и собственное отражение. Эта ночь невероятна. Хан затаивает дыхание, когда остриё совсем слегка касается его живота.       — Ну же, скажи что-нибудь? — долбанное дежавю, он знает этот сценарий.       — Я люблю тебя, — выдыхает Хан, не совсем то, что ожидает услышать Ли. Это совсем не то, слишком светлое, чересчур преданное высказывание, а во взоре напротив он видит нескрываемую любовь.       Нож проникает глубже, разрезая плоть профессионально аккуратно, из-под появляющихся линий выходит кровь, растекаясь на прелестной коже. Джисон не кричит почему-то, его мышцы расслаблены, и Ли посчитает, что тот потерял сознание, но взглянув на него, убеждается в обратном — тот внимательно наблюдает за каждым действием старшего. Лезвие доходит до левой ноги, разворачивается и делает вторую дорожку, рядом-рядом, но терзает тело специально. Хан не жалуется, закидывает голову и стонет, эхом гулко отдаваясь в комнате. Здесь никого нет, кроме них и охраны далеко от этого места.       Тело располосовано до неузнаваемости; парень уже не смотрит так пристально, только пытается перевести дух. Весь заляпанный в сперме и собственной крови. Ли вытирает лоб рукавом водолазки, наклоняясь над открытым парнем и целуя в похолодевшие губы. Он глядит в погибающие глаза и яростно усмехается.       — Малыш, скажи, что ты усвоил за всё время нашего знакомства?       — При работе не допускается обваливать мясо, имеющее температуру внутри мышц ниже пяти градусов Цельсия. Во мне давно их тысячи от твоих прикосновений, — Минхо нарочно показывает, как сильно удивлён и вновь кусает чужие губы, водя ножом над телом и выбирая правильный угол. Он скалится в поцелуй, а потом резко опускает нож на грудь. Не останавливается, и кромсает, уничтожает, убивает. Чужое сердце разрывается от многочисленных ран, бурлит в пока горячей крови, а Минхо готов захлебнуться в этой красоте.       Он осторожно отделяет кости от мяса, развешивая те на стойках с колёсами неподалёку. Сливает прекрасную кровь в таз и тащит с ухмылкой маньяка в свой кабинет, где переливает в большие бутылки на прекрасный вечер вместо вина. Человеческая кровь будоражит его, подталкивает падать ниже и ниже. Никаких следов после себя не оставляет; а на утро и никто не вспоминает про Хана, его будто не было. Минхо с некой тоской глядит на пустующий станок, где обучал этого ненаглядного, но ведь тот сам был согласен помочь старшему расслабиться, а тот позволяет любоваться им без тайных взглядов.       Джисон для него слишком прекрасная жертва, потому что тонет в его власти добровольно.