Потеряшка

Во второй половине декабря уже не хандрят унылые студенты, не орут с особым старанием преподаватели и не жмут, поджигая пятую точку, злосчастные долги (о них просто нет желания вспоминать) — всё это уносит сладкий запах ниоткуда взявшихся мандаринов, который вовсе не означает, что в аудитории кто-то бессовестно ест, совершенно не слушая ни лекции, ни каких-либо замечаний (хотя не без этого, разумеется), просто близился новый год. И ничего так не хотелось, как обычного, родного и трепещущего душу праздника. — Антоха, братишка! — на студента, сидящего где-то в углу аудитории, навалился его лучший друг, который чуть ли не сбил не только стул, на котором сидел парнишка, но и все парты в радиусе трёх метров. — Что ты, зануда этакий, тут сидишь? Там первокурсники, идиоты, такое устроили, ты не поверишь!.. — голос был необычайно бодрый и весёлый, а врождённая хрипотца и шутливое желание выглядеть суровым (о, а с таким мощным телосложением и высоким ростом это легко удавалось!) добавляли комичного эффекта. Но на Антона и это не подействовало. Он лишь натянуто улыбнулся, и то скорее из вежливости и любви к другу. — Готовлюсь к сессии? — не было понятно, был это вопрос или утверждение. — И у нас через несколько минут пара, Макар, так что ты правильно пришёл. — Сессия же только в январе! — Уже в январе! Помню, как я чуть ли не проебался в прошлый раз — таким долбоёбом был, думал, что успею за пару дней до зачётов. — За-ну-да, — по слогам повторил Илья, приземляясь со своим рюкзаком на место подле друга. — Вот даже и спорить не буду. Не было настроения сходить с ума и творить не весть что, как они привыкли. Антон выглядел, как самый угрюмый человек на свете, но был он просто-напросто грустным: вдруг так по дому заскучал, по Воронежу… но этого говорить никому не собирался. Ещё чего. Парень на третьем курсе находится и по маме ноет — вот дела. По какой-то причине признавать это было так стыдно. Провалившись в собственные мысли, Шастун и не заметил, как почти пустая аудитория начала заполняться людьми, а Макаров где-то отыскал две новогодние шапки, такие красные-прекрасные, с белыми помпонами. Одна была на самом Илье, вторая — тут же натянута на голову Антона. — Что ты… Возмутиться и побурчать ему не дали: — Вот! Вот так вот лучше! А то сидишь, воронежский Гринч, и негатив свой испускаешь. Теперь хотя бы в картинку вписываешься, — вновь театрально недовольный голос, вновь добродушная улыбка после и потрёпанная макушка Шастуна. Тот чуть ли не фыркал. Пришлось поправить шапку на голове. — Поддерживаю этот абсурд только из дружбы с тобой. — Абсурд? Новый год на дворе, алло! — Илья развёл руки в стороны и активно ими замахал. И он действительно был прав… Новый год. За окном безмятежно порхал снег, покрывая переулки, улицы и проспекты пушистым одеялом. Не было в центре города ни одного угла, откуда бы не была видна красочная новогодняя иллюминация, не было ни одной площади без громадной ёлки, вселяющей дух зимнего праздника. Университет тоже дышал новогодним нетерпеньем — спасибо местному совету, который из кожи вон лез, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Бумажные снежинки, искусственные коробки с подарками, яркие гирлянды и маленькие недорогие ёлочки — как бы все не противились якобы детским играм, всё это можно было встретить во всех коридорах и залах университета, в каждом помещении, в столовой — везде. Особо незанятые преподаватели даже добавляли что-то от себя. Ну, или заставляли этим заниматься своих учеников. — Знаю я, что Новый год, — устало прошептал скорее сам себе Антон, уткнувшись в открытую тетрадь. Неожиданно человек из другой части помещения прервал их разговор: — Господин Макаров, до нового года ещё неделя, вас совсем скоро отпустят, потерпите, пожалуйста, — совершенно бесстрастный голос, который тут же заставил всю аудиторию притихнуть. Илья, даже не дёрнувшись, пожал плечами, уже нормально усаживаясь на свое место и доставая все необходимые принадлежности: какую-то древнюю ручку, которая держится ещё с первого курса, и совсем немного мятая тетрадь. К строгости дисциплины с этим преподавателем все привыкли. И это был не страх. На третьем курсе никому не приходит в голову даже хотя бы попытаться прекословить ему, как и не приходит в голову, каким образом у них сложились такие отношения и почему преподаватель имел такую власть над учениками. Взаимное равнодушие, наверное. А может, и взаимное уважение. В подробности никто не вдавался. Конкретно у этого преподавателя тридцати с лишним лет была привычка называть всех господинами и госпожами, но ещё ни один студент не решался назвать его господином Поповым, а не Арсением Сергеевичем. Такие были дела. Шастун, не любивший лишнее внимание к себе, испуганно поднял голову, что было явно ошибкой: он тут же встретился взглядом с преподавателем истории мировой культуры, и его как будто прошибло током. Каждая секунда казалась вечностью. Почему-то было ощущение, что абсолютно все сейчас смотрят на него одного, видят его совсем немного покрасневшие щёки, слышат его учащённое биение сердца, чувствуют его страх перед своими же эмоциями, которые контролировать нет ни сил, ни умений. Ещё бы знать, откуда эти самые эмоции каждый раз возникают и что они означают… Антон поспешил снова уткнуться в свои раскрытые конспекты и смущённо сжаться. До него не сразу дошло, что они с Ильёй всё ещё были в этих ярких, явно привлекающих внимание шапках, и как только он потянулся снимать свою, Арсений Сергеевич, умышленно кашлянув, дабы привлечь к себе внимание, негромко, но чётко проговорил: — Вы можете их оставить, если не будет нарушаться тишина на занятии. — Будто прочитав мысли, он ответил на вопрос «почему?» так: — Действительно не хватает… новогоднего настроения. После пары Антон всё же стянул с себя колпак и всунул его обратно в руки Макарову, который, снисходительно махнув на друга рукой, сказал, чтобы Антон совсем в хандру не впадал и не переживал так сильно из-за учёбы. Шастун был благодарен за проявленную заботу, но истинных причин упавшего настроения не раскрывал. Он почти убедительно улыбнулся, заверив, что всё хорошо (по крайней мере, будет), и также добавил, чтобы тот не ждал его после пары, так как ему нужно было задержаться в университете. Эта пара была последней у их группы, а также последней в этом филиале. Студенты мигом разбежались по разным частям города, как и некоторые преподаватели. Здание казалось совершенно пустым… Антону это было на руку. — Ну где же оно… — Господин Шастун? Что вы здесь делаете? Если бы вы знали, в каком положении его застали, вы бы ему посочувствовали. Почти прижавшись щекой и плечами к полу, Шастун очень неудобно сидел, если так можно сказать, поднявши кверху лишь свою задницу. Зато спину ровно держал. Ему захотелось провалиться сквозь землю. — Арсений Сергеевич, я… — заметался он, резко вскочив, и начал обтряхиваться от местной пыли, чтобы выглядеть чуть адекватней. Как будто он только что не валялся на полу и не выискивал что-то, будто крот. — Вы не обращайте внимания, просто… — он не договорил, запнувшись. Взгляд ясных голубых глаз приковал его. Антон долго не мог уговорить себя не пялиться, как идиот, а продолжить говорить. — Это точно не то, что вы подумали. Точно такой же растерянный голос: — А что я мог подумать? И честный ответ: — Понятия не имею. Неожиданно для себя Антон заметил, что Арсений Сергеевич выглядит совсем не так, как он привык его видеть. И дело не в его внешнем виде — о нет! — ведь его идеальная белая рубашка, которая идеально выделяла его идеальный торс, и чёрные брюки, которые слишком хорошо подчёркивали его зад, ничем не отличались от точно таких же, в которых он был всегда. Конечно, иногда Арсений Сергеевич радовал своих учеников, любящих эстетику и красивых мужчин, костюмом «тройка» и чёрным галстуком — в такие дни преподаватель, просвещающий молодёжь в искусстве, сам был настоящим искусством; но странность не была в одежде. Она была в лице. Точнее в выражении его лица, которое не было ни профессионально серьёзным, ни пассивно-агрессивным, ни пугающе безэмоциональным, как к тому привыкли студенты (и, если честно, все остальные обитатели исторического факультета), а было оно… смущённым? — Я совсем недавно потерял одну вещь, — Антон всё же решил, что хоть какие-нибудь объяснения необходимы. — Кольцо. Обычное такое, серебряное, без всяких там узоров, камней и так далее… Оно точно где-то в университете, мне просто… мне просто нужно ещё поискать. Он уже обошёл одно крыло здания, гардероб, а также все места, где скапливались потерянные вещи. Ничего. — Кольцо важное? Вопрос напрочь выбил из колеи. Хотя когда это Антон чувствовал себя в своей тарелке рядом с ним? — Если честно, то… очень. Это кольцо подарила ему мама перед его отъездом в Санкт-Петербург на учёбу. В этот Новый год Антон не сможет приехать домой, в Воронеж, как и она не сможет приехать к нему, в северную столицу. И единственная вещь, благодаря которой можно было почувствовать связь с собственной матерью, так невовремя потерялась. — Если хотите, я попробую поискать в своей аудитории. И ещё везде, где успею. Антон смотрел и не верил в то, что видел. Он слушал, но не понимал, расслышал ли верно. Арсений Сергеевич выглядел таким застенчивым и беззащитным, что никак не вязалось с его образом равнодушного преподавателя, к которому Антон так привык. Было похоже на сюр. Но во всём непонятном Шастун был спец — осталось лишь в этом разобраться. — Я был бы очень вам признателен, — искренне ответил Антон, всё всматриваясь в человека напротив. Вдруг пришло осознание факта, что они никогда не виделись вне стен класса истории мировой культуры, никогда не виделись вне рамок статуса «преподаватель и обучающийся», никогда не оставались наедине. Из-за того что он сфокусировался на этой мысли, волнение полностью исчезло, вернув обычного Антона Шастуна, который не теряется под одним лишь строгим взглядом своего собственного, слишком красивого преподавателя. Брови были озадаченно сведены к переносице, обе ноги уверенно стояли на земле, а руки автоматически сложились у груди. И будто они поменялись ролями. — Пожалуй я… мне нужно идти, — голос Арсения Сергеевича был настолько тих, что не будь они в коридоре одни, Антон бы его не услышал. После он откашлялся, возвращая свой привычный вид непоколебимого слуги образования, и сказал уже громче и увереннее: — Увидимся на парах, господин Шастун. И впервые Антона передёрнуло с того, как Арсений Сергеевич произнёс слово «господин». И ему это так неправильно понравилось…

***

Даже не спрашивайте, что Антон Шастун забыл тридцать первого декабря поздно вечером один на улице. Он сам-то не хотел бы ничего объяснять, поэтому и надеялся, что никому не приспичит ему позвонить или написать. Для достоверности он выключил свой телефон. Хотелось ото всех спрятаться. В общежитии находиться было невыносимо: на каждом углу можно было встретить уже выпивших студентов, которые не отставали, пока ты их с наступающим не поздравишь и вместе стакан-другой чего-нибудь спиртного не выпьешь. Антону было душно в здании. Среди людей. Но и лишать себя праздника не хотелось. На нём была та сама шапка, которую нацепил на его голову Илья когда-то на паре по истории мировой культуры. Самого Ильи рядом не было. Он был дома. С семьёй. Не бывает ночью на улице народа больше, чем в новогоднюю ночь, и всё же укромное место можно было найти, даже в центре, даже прямо у Невы. Медленно бредя вдоль набережной, Антон вдыхал морозный воздух, думая о том, не закурить ли. За временем он не следил, сколько он уже вот так вот идёт без цели, он не знал. Встречу этого нового года он уже похоронил… почти. Неожиданно он взглядом наткнулся на знакомую фигуру. Антон не верил своим глазам — должно быть, это его отчаявшйся мозг начал играть с ним, думая, что создавать такого рода галлюцинации очень весело. А весело не было. Но было интересно. Антон встрепенулся. Он осторожно сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Ещё. И ещё. Всмотрелся в человека напротив вновь. Да, это он. В чёрных штанах, в того же цвета пуховике и зимней шапке — даже в этом он узнал этот профиль, этот силуэт, эти голубые глаза. Арсений Сергеевич стоял, облокотившись на каменную ограду и, кажется, мысленно находясь где-то в другом месте, на другой планете, в другой вселенной, и смотрел на что-то мелкое у себя в руках — Антон так и не смог разобраться, что именно. Дыхание вмиг спёрло. Сердце трагически пробивало редкие, но громкие удары. Антон не знал, что делать. Подойти? Пройти мимо? Уйти? Бежать? Что? Ему не хотелось набрести на проблемы, но и к мужчине тянуло так странно и рьяно, что Антон не мог устоять на месте — в прямом смысле. Каждое движение отзывалось мягким похрустыванием снега под ногами, но преподаватель был слишком погружён в себя, чтобы что-либо слышать и распознавать. Шастун вновь заинтересован, вновь заинтригован, вновь заведён. Арсений Сергеевич в последнее время не перестаёт удивлять, что делает его всё более и более интересным. Желанным. Когда между ними остался всего какой-то несчастный шаг, какие-то полметра, студенту удалось наконец разглядеть вещь, которую всё крутил и крутил у себя в руках преподаватель. Он не смог сдержать удивлённого возгласа: — Это моё кольцо?! Подумал он о том, что такой резкий жест был, очевидно, сделан зря, не сразу. Бедный Арсений Сергеевич был тут же вырван их чертог разума, совсем не защищённый и испуганный. А кто бы не испугался? Он в самом деле не заметил своего ученика. Поэтому, как только Антон известил (причём отнюдь не тихо) о своём присутствии, Арсений Сергеевич вздрогнул и неосознанно чуть отпрыгнул назад — из-за скользкого льда и неустойчивого положения преподавателя тот поскользнулся. И упал бы, если бы реакция Антона не была столь скорой: парень тут же бросился спасать Арсения Сергеевича, моментально схватив его за талию и не дав столкнуться ни одной частью тела с неприветливой твёрдостью каменной набережной. — Ради бога, простите меня, Арсений Сергеевич, пожалуйста, — виновато и очень быстро прошептал Антон, ища в глазах преподавателя заслуженный гнев, или злость, или раздражение, но увидел лишь неподдельное смятение и совсем немного облегчения — но к чему это? — Вы в последнее время полностью выбиваете меня из колеи, господин Шастун, — такой же тихий, согревающий шёпот. Антон принял это за знак, что он прощён. Они всё ещё стояли в той позе, в которой Шастун словил его, потерявшего равновесие. Между или лицами было лишь банальные сантиметров десять-пятнадцать, не больше, но никто не торопился отстраняться. Было комфортно. Было удобно. Было тепло. Обоим это казалось сном, чем-то ненастоящим; они пытались найти в глазах друг друга ответ, но натыкались лишь на бесконечную череду вопросов. Арсений Сергеевич очнулся первым. — Кхм, вы не могли бы… Антон только тогда понял, что они находились в очень неловком положении, так что тут же отпрянул от мужчины, хотя совсем того не хотел, засуетившись: — Ой, да, точно… Простите, пожалуйста. Конечно. Так стыдно ему уже давно не было. Он буквально не знал, куда себя деть. — Сначала напугал вас, а теперь ещё и это, — он не мог остановиться, всё тараторя и тараторя себе под нос всё, что только в голову придёт. Взгляд был опущен на сминающие друг друга пальцы рук. — Знал же, что надо было предупредить по-человечески, ведь кто ж так делает… Я просто… Неожиданно его взяли за обе руки. Он замер. Несмотря на холод и отсутствие перчаток, руки преподавателя были мягкими и тёплыми. Антон сразу поднял взгляд вверх. — Всё хорошо, ничего страшного, — успокаивающий тон. Шастун едва заметно улыбнулся: ему сей жест показался очень милым и… романтичным? — Арсений Сергеевич… — Кольцо? — он будто прочитал мысли. Опять. — Да. С ответом мужчина чуть замешкался, а позже полез одной рукой в карман и достал то самое потерянное кольцо, которое он успел спрятать в куртку во время попытки падения. Уточнять у Антона, точно ли это его кольцо, не пришлось, так как у парнишки всё читалось на просиявшем лице. Было приятно видеть его таким живым. — Можно?.. Антон не сразу понял, о чём речь — как только понял, тут же покрылся румянцем поверх того, что был от мороза. Он потянул левую руку и почти незаметно дрогнул безымянным пальцем, помогая Арсению Сергеевичу определить прежнее место потеряшки. Кольцо очень нежно и аккуратно надели на палец. Антону хотелось смеяться, кричать, бегать и прыгать — эмоции его переполняли, как и возвратившееся в потерянную душу счастье. — Спасибо, — благодарно прошептал он, скромно улыбнувшись и решив, что то, как кольцо оказалось у Арсения Сергеевича, он узнает когда-нибудь потом. Будет причина встретиться в неформальной обстановке вновь. С того момента сам Арсений Сергеевич понял, что без улыбки этого светлого мальчика отныне жизнь его будет такой серой и бессмысленной… Хлопок. Ещё один. И ещё. Вдруг послышались со всех сторон салюты, пускаемые каждого двора города. За пару секунд небо превратилось в красочную палитру всех цветов радуги — вдали и вблизи, яркие пятна были везде. Антон смотрел на эту красоту, задёрнув голову, полностью очарованный, а Арсений Сергеевич поспешил отдёрнуть рукав от наручных часов и проверить время. Он усмехнулся. Потом посмотрел на свои всё ещё сцепленные руки с руками своего собственного ученика, на его по-детски горящие глаза, направленные в небо, и перестал жалеть о том, что вышел на улицу ночью, забив на праздник и всю эту суету. Начало года лучше он и вообразить не мог. — С Новым годом, Антош, — моментально обратил на себя внимание он, не сразу поняв, как именно он назвал студента. Но исправляться было поздно. Что сделано, то сделано. К тому же ему давно хотелось его так назвать — так по-родному, так заботливо… так, будто он позволяет себе быть кем-то большим, чем недоступным преподавателем истории мировых культур. Так, будто у него получится разорвать любые рамки. Будто у них всё получится. — С Новым годом, Арсений Сергеевич, — и улыбка, посвящённая лишь ему одному. — Можно просто Арсений…