Зима неодолимая

Ещё вечером зачарованные узорные льдинки с застывшими внутри ягодами и листьями, и невесомая тонкая тюль из пушистых снежинок, были принесены, и одна за одной прилажены к королевской короне. Лёгкие, быстрые руки принца участвовали в украшении, но сейчас он смотрел на отца, будто таким видел его впервые, будто каждую зиму он не делался фигурой из голубого и белого, будто никогда само его лицо не казалось хрупким снежным покровом, будто впервые серебряный блеск обращал его в подобного волшебному дереву: спрятанному снегом и цветущему в одно время. Ничто из дивных украшений, ни одно из блюд, и ничей прекрасный наряд, не могли отвлечь Леголаса надолго, но в восхищении ли только была причина, или и в смутном беспокойстве тоже — он не мог сказать. Порой словно острые концы короны отца задевали его, едва-едва, вызывая только неуловимые короткие вздохи. Столько веселья и ожидания было кругом, столько восторга лучилось в глазах Леголаса, но куда бы ни смотрел Трандуил, взгляд его не обретал ни теплоты, ни радости. Такого в дни праздников впрямь никогда не бывало… Уже пировали, уже гонялись друг за другом и падали в снег, и скатывались с невысоких, неровных горок, и пели, благодаря землю за крепкий сон, холод за красоту льда и снежинок, и просили грядущую весну быть столь же пышной, сколь пышны сугробы вокруг, забыв о том, как давно переменился лес. Только король и принц оставались недвижными, застыв меж тишиной и праздничной суматохой. Разделяли их лишь несколько шагов, но отчего-то расстояние казалось непреодолимым. Яркая сверкнула звезда — та, что являет собой знак, что год сменился на следующий — и высокий её взгляд спустился лёгким дуновением, и поднял снежинки, и тронул Леголаса за спину. «Все, что не преодолеть, преодолей теперь». И на одном дыхании, в одном только движении он оказался рядом с отцом. Но слова все одно почему-то казались тяжёлыми, едва выходящими к холодному воздуху. — Ты не весел? — Нет. — Разве что-то случилось? — Нет. — Так отчего же? Плавно, но будто осыпаясь, поднялись руки, бледные и блестящие. — Это зима, Леголас, а зима необорима. Тяжело лежит она на моем сердце, только звон посылает ушам, не даёт разомкнуть веки, и в ладонях и пальцах моих течёт холодная вода, но не тёплая кровь. Ровно звучала речь Трандуила, и казалась бы она странной, если бы глядя в глаза, принц не видел в них вместо отражения опадающий медленно снег. Может быть, в другой день, в другой час, тронутый печалью увиденного, он бы отступил, но теперь — нет, ни за что бы не мог. — То, что необоримо, победить нельзя? — Нельзя… — будто только лишь эхо, и желание снова слышать настоящий голос добавляет решимости. — А это — можно победить? — и уверенно, быстро, но без рывков или резкости, Леголас расцеловал ледяные ладони, коснулся каждого пальца, прижал с нежностью к своим щекам — и ладони потеплели, и стали гладить его, пусть и очень-очень медленно. — Можно? — но лицо короля оставалось застывшим, лишь едва приоткрылись тонкие губы. И тогда Леголас выпрямился, и не выпуская его рук, встал на цыпочки, и дотянулся до щёк и ушей, и когда поцелуи согрели их, они порозовели. И тогда принц коснулся и глаз — глаза долго ему не отвечали, и долго дрожали ресницы, но, наконец пробудились и они, выпустив снег прочь со слезами. — Можно ли?.. Но Трандуил лишь бессильно выдохнул его имя, погрузившись как в полусон в новое тепло, и дрожа, и не веря. — Только мне не достать, только я не могу так согреть твоё сердце… И вдруг объятия сомкнулись, и вдруг вдох такой громкий… — Нет. Ты можешь. И я прошу тебя… Ближе и ближе, соприкоснулось дыхание. Только коснуться, но не бывать скорости. Губы к губам, и все упрямое желание согреть… Согревать каждую минуту вечности. И сомнений уже нет, и слабость сквозь руки больше не ощущается. И взгляд после совсем другой, полный тихой и светлой радости. — Я хотел поздравить тебя, с тем, что наше королевство вступило в год новый. — Но ты сделал больше. Ты подарил мне к нему новую надежду.