холодно или горячо

Если честно, Джея уже давненько бесил один вечно собранный, но иногда до жути наглый сотрудник их лаборатории. Так и хотелось проехаться кулаком по милому личику, когда на том красовалась победная улыбка от очередного полученного гранта. Джей годы тратил на исследования, а этот пришел и все за полгода сделал. Умник, блять. Пак наблюдает за синей макушкой, виднеющейся из-за стопки книг. Уже два часа ночи, но Ли все продолжает что-то читать, искать, записывать, перебирать материалы, и это тоже бесит до дрожи в напряжённых руках, вся эта преданность работе и бьющий фонтаном энтузиазм, который с годами испарился из самого Джея. Он цыкает. Нет, это точно не зависть, говорит сам с собой, завидуют по-другому: желая отобрать чужое, уничтожить, разорвать на куски, а это..? он просто хочет поставить на место зазнавшегося сопляка и неважно, что тот его старше: в этой лаборатории он все ещё новичок. Вообще в мыслях Чонсона были не только удары, но и... он не хочет разбирать все, творящееся в его голове из-за усталости, мало что представляешь, когда третьи сутки на ногах, да ещё и благодаря одному слишком умному придурку. Видите ли ему нужен надёжный помощник для важного исследования, где нельзя оплошать. Брехня, не нужен он ему, вон все сам делает, а Джей просто стоит и наблюдает за переливающимися жидкостями в центрифугах. Хисын наконец встаёт, сдержанно улыбаясь и рассматривая какой-то исписанный листок, держа в руках колбочку с голубым раствором. —Ты закончил?— как всегда без какого-либо уважения спрашивает Чонсон и заметно оживляется, вытаскивая руки из карманов. —Почти, осталось только убрать раствор в морозильную камеру, сходишь?— он протягивает младшему колбу, а сам начинает расставлять по местам разбросанные книги. Джею ничего не остаётся, кроме как просверлить нечитаемым взглядом сосредоточенного Хисына и взять стекляшку, потому что домой хочется до одурения, а споры только растянут их невыносимое пребывание в душной комнате и компании друг друга. Он открывает дверь в камеру и заходит внутрь, ощущая непривычное ледяное покалывание на щеках. Быстро оглядывает пронумерованные полки, смотрит на бирку на колбе и не понимает, куда ее нужно деть. Голова совсем пустая, Джей легонько бьёт себя по лбу, но это не помогает. Все кажется одинаковым и неподходящим описанию голубого раствора. Джей ненавидит это, но ему приходится просить о помощи. —Хен, я не знаю, куда положить твое новоиспеченное открытие!— он продолжает оглядывать полки, когда внутрь нетерпеливыми шагами заходит старший и вырывает из чужих рук драгоценную колбу. —Повежливее никак?— шипит Чонсон, потирая задетую чужими ногтями кожу. —Себе это скажи,— впервые за все время работы огрызается Ли и кладет предмет в один из прозрачных контейнеров. У Джея злость застилает глаза, он до сих пор сдерживался лишь благодаря какой-то божественной силе, но сейчас то ли от усталости, то ли от холода, она иссякла, и он больше не может терпеть бесячего Хисына рядом с собой. —Иди нахуй,— рычит он и разворачивается к выходу и к своему ужасу видит красный блокирующий огонек на замке... Хисын тоже смотрит на замок, а потом в глаза тут же стушевавшемуся Джею: —Ты не взял ключ?— голос тихий и спокойный, в любимой манере Хисына, которая так раздражает, и от которой сердцу холоднее, чем сейчас коже от минусовой температуры. Пак закусывает губу, но ему хочется не оправдываться. Ему по-прежнему до смерти хочется избить своего старшего, оставить несмываемые фиолетовые разводы, словно дорогую роспись, по всему его телу, искусать тонкую кожу, расцарапать до проступающих капель крови... Это по его вине он не спал и стал таким невнимательным и, похоже, немного двинутым, во всем виноваты чёртовы эксперименты чертова Хисына, который сейчас стоит тут весь из себя такой правильный и важный. —А твой-то ключ где? Ли хмыкает и просто пожимает плечами в ответ, и это становится последней каплей в уже заполненном до краев стакане терпения Джея, который сжимает замёрзшие пальцы в кулак и с размаха бьёт Хисына куда-то по лицу, ощущая на коже приятную липкость теплой крови. Ему уже все равно на последствия. Старший, и до этого еле стоявший на ногах от усталости, влетает в стену и цепляется за нее ладонью, еле удерживаясь на слабых ногах. Из уголка посиневших губ сочится красная жидкость, пачкая белый халат и стерильный пол. Он поднимает разъяренный взгляд на Чонсона, оказавшегося в одно мгновение в непозволительной близости, но не успевает ничего сделать: его хватают за волосы и тянут вверх как какого-нибудь щенка. Теперь их глаза на одном уровне, и Пак, смотря в карие сверкающие омуты, уже совсем не уверен в том, что именно хочет сделать дальше. Хисын стонет от боли, хватаясь за чужую кажущуюся стальной руку, и со всей силы пинает Джея в солнечное сплетение, от чего тот сгибается пополам, выпуская синие пряди и оседая на пол, хватаясь за ушибленное место. —Пак Чонсон, ты с ума сошел?!— Ли впервые называет младшего полным именем,— у тебя сов... Ему не дают договорить, Джей, быстро выпрямившись, сминает чужие губы в требовательном поцелуе, напирая всем телом вперёд и слыша болезненное шипение из-за задетой раны, чувствуя, как ледяные руки упираются ему в грудь, пытаясь слабо оттолкнуть. Чонсон целует грубо и горячо, кусаясь и ощущая железный привкус на собственном языке, полностью отдаваясь моменту, грязно сплетает его с чужим, проникая еще глубже и не позволяя отстраниться. Хисын начинает вяло отвечать, толкаясь в чужой рот и облизывая губы, сбивает сумасшедший ритм, чем лишь сильнее выбешивает Пака, который, кажется, окончательно путается в своих желаниях. Единственное, что кристально ясно — сейчас ему не до размышлений. Он толкает задыхающегося в жарком поцелуе Хисына в стену и прижимает его руки к гладкой поверхности, оставляя влажные поцелуи на линии челюсти, а потом снова льнет к мягким губам. Хисын ухмыляется и сам сплетает свой язык с чонсоновским, заставляя младшего на мгновение потерять лидирующую позицию, снова падая в мучительно-размеренный ритм, от которого тело начинает приятно покалывать и до безумия сладко ныть, расплавляя внутренности в очередной волне удовольствия. Язык Хисына скользит глубже, заставляя Джея поддаться вперёд и неслышно простонать. Его руки уже не держат чужие, а исследуют мягкие бока под задранной белой рубашкой, распуская в каждой точке цветы невыносимого желания, собственнически проходясь по ребрам, сильными пальцами и сжимая раскаленную кожу, чтобы снова спуститься к пояснице, крепко обхватив талию, сокращая и без того крошечное расстояние, давая лучше почувствовать теплое дыхание друг друга и влажность тел. Хисын начинает дрожать, цепляясь за чонсоновские плечи, и откидывает голову назад, открывая шею для более интимных поцелуев. Джей впивается в чувствительную кожу, кусает покрасневшие участки и следом зализывает мягко и издевательски нежно, проходясь языком по появившимся следам от зубов. От дикого контраста ощущений Хисын тихо стонет, закусывает губу и, чтобы не оставаться в долгу, расстёгивает чужой ремень, касаясь сквозь ткань вставшего члена и несильно сжимая. Джей несдержанно стонет, целуя ключицу и быстро расстёгивает одну пуговицу за другой, сбрасывая с Хисына ненужную одежду и снова грубо втягивает в поцелуй, запуская пархающих бабочек в чужое ноющее тело каждым своим касанием, заставляя желать большего и обжигающе постыдно просить об этом негромкими стонами. Чонсон сжимает пальцами чужой сосок и медленно выкручивает, опаляя сбившимся дыханием гиперчувствительную кожу у основания шеи и слыша сдавленное мычание. —Хисыни, а ты оказывается такой развратный. Даже в такой ситуации Джей пытается острить, ему хочется почувствовать полную власть над Хисыном, которого одними ласками так просто не взять. Но его надежды снова рушатся, сталкиваясь с неприступной стеной: —Ты только заметил?— на красивом, покрасневшем лице играет соблазительная ухмылка.— я столько времени пытался вывести тебя, а все бестол- Его снова затыкают, но на этот раз резким сжатием члена, от чего Хисын теряет весь кислород из лёгких и прикрывает в экстазе чернеющие глаза, Чонсон не хочет ничего слышать и принимать свое очередное поражение тоже. Он требовательно врывается языком в чужой рот, задевая пострадавший уголок и вызывая волну опьяняющей боли. Кожу на его шее царапают отросшие ногти, он тянет руку вниз и стягивает ненужные брюки, проводит рукой по хисыновскому члену, безжалостно растягивая движения и чувствуя дрожь в стоящем только благодаря его поддержке теле. Хисын тяжело дышит и нетерпеливо толкается в кольцо сомкнутых пальцев, искрами рассыпаясь от сводящих тело ощущений. Чонсон, который все время казался неприступным как спящий вулкан, который Ли поклялся себе разбудить, сейчас по-хозяйски целует каждый уголок его тела. Хисын чувствует, как сильные немного шершавые пальцы обхватывают его талию и бедро, как холодные ладони поднимаются вверх, обжигая каждый сантиметр влажной от пота кожи, проходятся по ребрам, несильно сдавливая, и поднимаются дальше, останавливаясь на тонкой шее и перекрывая дыхание, но не прекращая вязкие дурманищие поцелуи, лишь замедляя темп, заставляя лихорадочно дрожать и извиваться в чужих руках. Хисына трясет, он хочет большего, хочет видеть, как младший будет прерывисто дышать, не обращая внимания на мокрые, прилипшие ко лбу прядки, мазать поцелуями по его телу, слепо, но горячо и невыносимо приятно. Хочет видеть, как Чонсон закрывает глаза и закусывает губы от удовольствия, находясь внутри него настолько глубоко, насколько это возможно. —Я хочу тебя,— шепчет, задыхаясь в самые губы, и Джей резко разворачивает его лицом к стене. Хисына ведет от такого напора, он еле сдерживается от желания произнести чужое имя, цепляясь пальцами за ледяную поверхность. Ему сейчас нестерпимо жарко, от каждого прикосновения внутри все скручивает и пылает. В его рот проникают длинные пальцы, мягко давя на горячий язык, и Хисын лижет их, смачивая в тягучей слюне. Он ёрзает, пока Джей не вытаскивает их и не облизывает сам, смешивая чужую слюну со своей. Хисын сдавленно хнычет, когда Пак подаётся назад, и от этого жеста ему становится слишком хорошо, до сладкой тяжести внизу живота. Он вводит палец в чужое тело, почти не ощущая сопротивления, и снова отстраняется, проверяя, насколько хватит чужой выдержки. —Мне мало, Чонсона~а,— хнычит Хисын, пытаясь почувствовать что-то большее, но Пак отыгрывается за все хисыновское высокомерие и равнодушие, растягивая лишь двумя пальцами. Он вводит их медленно, нащупывая чужую простату и тут же полностью вытаскивает, лишая возможности почувствовать хоть что-нибудь, способное удовлетворить напряжённое до невозможности тело. Он поддается своим желаниям и снова кусает в плечо, оставляя очередную метку, но не даёт старшему сдвинуться ни на миллиметр, жёстко фиксируя его бедра свободной рукой. —Мало?—раздается над ухом и по телу бежит волна мурашек,— тогда чего ты хочешь? Терпеть чужие дразнящие пальцы уже невыносимо, Хисын тяжело дышит и хриплым сбивчивым голосом, от которого Чонсона пробивает дрожь, отвечает: —Я хочу, чтобы ты вошёл в меня... Воздух из лёгких выбивает резкий толчок. Хисын вжимается в стену и громко выдыхает, ощущая себя слишком заполненным. Настолько, что внутри все переворачивается, заставляя сознание полностью опустеть и наслаждаться каждым прикосновением чужого раскаленного тела. —Глубже...— пошло стонет Хисын, сильнее прогибаясь в пояснице. Джей делает несколько толчков и, в противоположность просьбе Ли, останавливается, осыпая влажную от пота спину поцелуями и снова опуская руки на чужой член, но не дрочит, а нежно поглаживает, от чего у Хисына искры перед глазами рассыпаются. Он пытается сам насаживаться на Чонсона, но тот сильнее прижимает Хисына к себе и не даёт двигаться, не спеша лаская лишь руками и своим языком. —Я убью тебя,— хрипит Ли, а Джей усмехается, наконец-то чувствуя превосходство. —Попробуй,— язвительные нотки заставляют Хисына сжаться, и Чонсон еле сдерживает себя от нового толчка,— находясь в тебе, и умереть не жалко. Старшего пронизывают бабочки и он скулит, упираясь лбом в стену. Чонсон выходит и входит во всю длину, мучая, заставляя биться и мучительно извиваться. Слишком приятно, слишком долго, все это слишком для вымотанного и возбужденного до крайней точки Хисына. Пак тоже больше не в силах терпеть: такой Хисын самое красивое, что он видел в своей жизни. Раскрытые губы, хватающие обжигающий легкие воздух, шальные блестящие глаза и растрепанные волосы, худое тело, покрытое красными отметинами и следами зубов. И причина всему этому сам Чонсон. Он делает несколько резких движений рукой на хисыновском члене и тот начинает дрожать ещё сильнее, изливаясь на пол и сжимая мягкими стенками доведенного до предела Джея. Он делает ещё несколько толчков в напряжённое тело и кончает внутрь, уже полностью удерживая бессильного Хисына в своих руках. Они сползают прямо на пол, и Джей целует синие волосы, мочку уха и щеку, закрывшего глаза старшего, ещё мелко трясущегося в его объятиях. Он помогает Хисыну застегивать пуговицы, потому что у того не слушаются пальцы, постоянно соскальзывая с петель и мелко дрожа. Впервые старший выглядит слабо в его глазах и это отдается остатками возбуждения в кончиках пальцев. —И как выбираться будем?— спрашивает Пак, проводя большим пальцем по раненой губе, которую сам ранее и разбил. В глазах Хисына на секунду загорается лисий огонь, но тут же потухает. Старший целует чужой палец, ловя темный взгляд, и быстро отстраняется. —В отличие от некоторых,— голос уже не такой холодный, как был вначале, скорее просто колкий и насмешливый,— я не настолько дурак, чтобы идти в подобное место без ключа. Он достает ключ-карту из кармана халата, валяющегося на полу, и подносит к индикатору. Раздается привычный писк и дверь как по волшебству открывается. —Я даже температуру немного отрегулировал, чтобы ты свой член не отморозил, — смеётся Хисын и выходит в более теплое помещение, оставляя удивленного и потерявшего дар речи Джея в одиночестве. Температура в камере и правда слишком щадящая... —Блять,— шепчет Чонсон, понимая, что никогда не было никакого 'его превосходства', этого чертового дьявола просто невозможно победить. Но... по-другому ему было бы и неинтересно.