what if i lost myself?

Юнги живет в не очень чистой, но очень уютной комнате общежития в гордом одиночестве почти три года. Сколько посиделок здесь было устроено, сколько песен слышала эта комната, сколько алкоголя и пьяных студентов видела… Пока одним августовским вечером неуклюже, но осторожно первокурсник с рюкзаком, чемоданом и какими-то мелкими пакетами на перевес не заходит в эту берлогу, многократно извиняясь. Первые несколько дней Юнги относится к нему с высокомерием, потому что он нарушил его сладкое как мед одиночество: игнорирует его вопросы, якобы слушая музыку, закатывает глаза и молчит, когда Чонгук желает ему доброй ночи. Но Юнги не изверг какой-то, поэтому, когда Чонгук приходит с кислой миной после первого учебного дня, он, как заботливый старший брат, садится рядом и понимающе кивает, хлопая по сутулой спине. — Тут все ещё злее, чем в школе, — Чонгук выпячивает нижнюю губу. В тихом голосе кричит разочарование. — Привыкнешь, малой, — Юнги впервые ему улыбается, и Чонгук, кажется, рад хотя бы этому. — Если надо будет списать домашку, могу дать старую тетрадь. За чипсы или обед в столовой, — Юнги не может сдержаться и треплет его по волосам, он милый, проскальзывает у Юнги в мыслях. — Спасибо, — Чонгук закусывает губу и делает вдох, чтобы сказать что-то ещё, но в последний момент решает этого не делать, натягивая выученную улыбку, как привык делать всю сознательную жизнь. Спустя какое-то время Чонгук начинает нравиться Юнги все сильнее. Чонгук всегда делится с Юнги всем, что ему привозит мама (потому что мама Юнги привозит только недовольное лицо и подзатыльники). Всегда поднимает упавшую с кровати Юнги подушку. Всегда подтыкает ему одеяло, когда ночью в очередной раз настигает бессонница. Всегда смотрит с таким интересом, уважением и обожанием, что у Юнги дух захватывает, и он забывает, о чем же говорил. Юнги все время называет его доброй душой, светлым дитем или милашкой, потому что, а как иначе. Безумно окрыляет чувствовать, как приятно теплеет в груди, когда Чонгук жутко робеет, смущенно улыбается и подкладывает Юнги ещё маминого самого вкусного кимчи. Но Юнги всегда засыпает первым и никогда не слышит, как Чонгук захлебывается собственными всхлипами, топит слезы в подушке, прокусывая кончик одеяла, вжимаясь в него пальцами от напряжения, тревоги, обреченности. Потому что наутро он улыбается ярче солнца, смеется над помятым лицом Юнги, как будто сам полчаса не умывал лицо ледяной водой, чтобы не было и намеков на то, что он полночи проплакал. Почему? Чонгук и сам не до конца понимает все, что с ним происходит. Юнги возвращается из поездки в родной город на день раньше, потому что дома ему просто невыносимо находиться, родители, к сожалению, никогда не были близки с ним, да и по Чонгуку он, признаться честно, соскучился. Но ещё не открыв дверь, он слышит тихий плач вперемешку с шепотом и всхлипами. — Я так устал, — осипший голос Чонгука в пустой комнате, он шмыгает, что-то бормочет. — Чертовски устал, — кажется, он закрывает ладонями рот, чтобы не было так громко. Юнги замирает перед дверной ручкой. Должен ли он зайти? В голове одна мысль перебивает другую, но он представляет, как Чонгук — самая светлая и добрая душа, что он знает, свернувшись в три погибели, давится слезами. Оставлять его одного в таком состоянии кажется преступлением, грехом. — Что случилось, Чонгукки? — Юнги тихо заходит в комнату, борясь с желанием подлететь к Чонгуку, накинувшись с утешающими объятиями. — Хен… — Чонгук не ожидал Юнги сегодня, пытается утереть слезы, но размазывает их по всему лицу. — Привет, — он снова выучено улыбается, как кукла. Это убивает что-то внутри. — Что стряслось? — Юнги садится рядом, но не очень близко, скорее, как к запуганному котенку. Чонгук тяжело вздыхает. Юнги ощущается тем человеком, который не осудит. Ладно. — Я не знаю себя… Не знаю, что хочу на завтрак, какой мой любимый цвет, как мне хочется провести выходные… Я потерял себя, даже не приступив к поискам, хен, — глаза Чонгука снова накрываются пеленой слез, он моргает часто-часто, но все становится только хуже. Внутри разом воспаляются все раны, которые он умело прятал за громким смехом, остроумными шутками, игривыми улыбками. — Зачем я живу? Живу ли я? Или, блять, это все живут за меня? А я просто второстепенный персонаж своей собственной жизни? — разрывающую сердце тоску сменяют гнев и обида. На себя, родителей, знакомых, обстоятельства. — Чонгукки… — Юнги на секунду испытывает невероятное желание превратиться в большое одеяло и защитить его от большого жестокого мира, который застал его врасплох. Или хотя бы взять его за руку, накормить воздушными булочками с корицей, утереть красные щеки от слез, показать, что обязательно найдётся, что ему будет по душе. — Я не знаю, как что-то по-настоящему любить, понимаешь? Словно у меня отобрали это умение. Живу от вечера к вечеру, от выходных к выходным. Нет мечты, нет целей, нет ценностей. Я камень? Штора? Тот грязный носок? Почему я такой? Чонгук говорит тускло, еле слышно, но не покидает чувство, что он рвёт глотку, кричит истошно насколько это позволяют легкие. У Юнги щиплет глаза. — У кого-то есть причина остаться, причина терпеть, бороться, преодолевать. Ради любимого человека, любимого дела, любимого чесночного хлеба в конце концов. А я? — он разводит руками так потерянно, глядя стеклянными глазами, которые, кажется, вот-вот потрескаются от слез. Как Юнги не замечал в них столько печали раньше. — Не знаю, что я люблю, что я хочу, зачем все это делаю. Почему не могу поменять? Зачем продолжаю?.. Чонгук морщится, качая головой. Ему стыдно, что он рассказывает это бедному Юнги, у которого горы своих проблем, а не психологу, потому что с последним они обсуждают какую-то ерунду, от которой ему не то, чтобы не легче, даже сложнее становится жить. — Я никому не говорю, потому что ничего это не изменит, — Чонгук шепчет надломлено, Юнги не может разобрать. Юнги пытается найти слова, но в голове беспросветная темнота, настоящий вакуум. Только ноет сердце. Тишина делает все ещё более неловким. — Прости, хен, — Чонгук съеживается так сильно, словно сейчас превратится в крохотную точку и исчезнет. — Это мои проблемы, прости, — он шмыгает и утирается рукавом, на котором остаются мокрые следы. Юнги знает, что не может помочь, не умеет. Его травмировали иначе, но выбрать между сырными и крабовыми чипсами, между медицинским и юридическим, между жёлтым и фиолетовым пока ещё в состоянии. Ему искренне и всем сердцем хочется, чтобы Чонгук знал и помнил, что все поправимо, что он тоже научится быть главным героем своей жизни — ярким, счастливым. — Я могу обнять тебя, Чонгукки? — хрипит Юнги, вдруг заметив, что и сам плачет. Напряженный, как оголенный провод Чонгук сдаётся. Сам устало падает в объятия Юнги, которые ощущаются как та подушка, которая глушила все его страдания, от которых его буквально скрючивало, чтобы не будить Юнги. Чонгук беззвучно плачет в плечо Юнги, не слыша, не чувствуя, как у Юнги сердце разорваться в эту же секунду хочет. — Тебе нравится это объятие? — Юнги спрашивает чутко, аккуратно, едва ощутимо задевая губами его ухо. — Д-да, кажется, — Чонгук вздрагивает, но прижимается крепче. Он не думает долго, чувствует, что ему хорошо, спокойно, сладко, так ведь и должно быть, когда нравится? По крайней мере так об этом пишут в статьях в интернете. — Ну вот. Целую одну вещь, которая тебе нравится уже нашли, — тон Юнги такой успокаивающий, родной, вселяющий надежду, что невольно ощущаешь себя ребёнком с разбитыми коленями, пока мама их заботливо мажет йодом. Чонгук улыбается, но теперь иначе. — Ты мне тоже, кажется, нравишься, — Чонгук бурчит и краснеет, прячась в его шее. Юнги сжимает его крепче, тихо, по-доброму смеётся, заставляя Чонгука перебороть смущение и посмотреть на него. В грустных глазах Чонгука загорается крохотная, едва заметная надежда, зародившаяся где-то в груди. — Вот видишь, — Юнги с нежностью, мягко касается его алой щеки губами. — Уже целых две вещи. Ты такой молодец, Чонгукки, — улыбка Юнги становится все шире и шире, приятные мурашки Чонгука все сильнее и сильнее, напряжение все меньше и меньше. Поиск себя — действительно сложный процесс, требующий много времени и усилий. Но если преодолев все это, Чонгук будет чувствовать себя так же хорошо, как сейчас в руках Юнги — он готов попробовать.