между нами боль и любовь откровенная;

«между нами боль и любовь откровенная прячемся в глазах — пустота безответная» взгляд в упор — боль сильнее, чем от огнестрельного. ресницы подрагивают, силясь моргнуть, но маша боится потерять хоть секунду из этого мгновения, когда в серо-голубых напротив плещется хоть что-то, кроме отчуждённости. крис вот-вот заскрипит зубами: челюсть сжата до боли, желваки выступают, а в радужках беснуются океаны. первой, как всегда, не выдерживает лебедева — цепляется пальцами за куртку, рвано дёргает к себе, слабовольно оставив короткий миг безмолвной откровенности позади, в том отсеке памяти, что хотелось бы вырвать с корнем, и в который возвращаешься каждую одинокую минуту, прокручивая воспоминания до лёгкой тошноты. они запоздало отворачиваются, чуть не стукнувшись носами, обдав друг друга теплым дыханием, и только один короткий миг остаётся им на передышку: маша прикрывает глаза, дышит глубоко, сжимает в последних объятиях. широкие ладони на рёбрах оставляют горящие отпечатки даже сквозь плотную куртку, и девушка спешит отстраниться, боясь после не найти на это сил. крис заговаривает раньше, чем прячет руки в карманы, и лебедева почти не в силах вытерпеть это сочетание надежного тепла и мягкого тона. но уже через секунду дышится легче. правда, как-то болезненно становится пусто. — я очень хочу, чтобы ты... — пока ещё не опустевшие голубые глаза находят машин взгляд, и уверенная обладательница твёрдого голоса вдруг допускает заметную заминку, а у лебедевой внутри что-то начинает трепетать, заглохнув спустя секунду: — поняла все-таки, что такое дружба. в грудной клетке ужасно щемит, но маша слабо кивает, и штрэфонд копирует её движение. лебедева почти физически чувствует, как внутри гниют задушенные в зародыше слова. насчёт их «дружбы», насчёт переглядок, недомолвок и всего, что привело их обеих сюда — друг напротив друга. с оборванными сердцами и глазами, полными невысказанной тоски вперемешку с горечью. однако она молчит, и крис продолжает: — и нашла себе такого человека. и в последний раз поддавшись совсем детскому, глупому желанию вернуть хоть частичку той боли, что ей причинили, маша вскидывает кисть, указывая на каширину: — я его уже нашла, — собственная фраза звучит отчего-то совершенно жалко, а указывающая рука безвольно повисает после короткого жеста. таня, наверняка, счастливо улыбается, но маша не видит — она ищет новые отголоски боли в смеси той, что плескалась там с начала их странного диалога. только теперь во взгляде холодная пустота, за раз поглотившая всё необъятное и необъяснимое, что было там до этого. словно подернулось льдом где-то там, глубоко, куда не добраться взглядом. это было бы даже красиво, не будь оно адресовано маше. — я очень рада, — голос меняется почти незаметно, но лебедева выучила все мелочи, что касаются поведения крис: шалость удалась, боль причинена. облегчения это, как обычно, конечно, не приносит. только поводов для самобичевания становится больше на один. — спасибо, — коротко и равнодушно кивает, как всегда не сумев скрыть перемену так же профессионально, как желточенко. на автомате мелет что-то банальное, пока в голове мутная мешанина мыслей, спутавшихся в клубок с чувствами, и гулкое сердцебиение под рёбрами, фантомно сохранивших тепло чужих прикосновений. наверное, она всегда будет ей проигрывать. влюбляться первой, извиняться первой, бить первой, однако всё время оставаться позади — за крис ей никогда не угнаться, пусть даже штрэфонд вовсе не воспринимает их общение за гонку, в отличие от маши. а лебедевой была так важна победа, что она упустила каждый шанс на неё, один за другим: последовательно, выверенно, успешно — примерно так же, как кристина её в себя влюбила. «между нами боль навсегда — не прощаемся»