Эффект Бабочки

Ничего из этого не случилось бы, если бы Хёнджин не улыбнулся ему в тот день. Он лежал на пороге, как раненый олень, поджав ноги в позе эмбриона. Кровь текла по его подбородку, как пот в жаркий летний день, его грудь беспорядочно поднималась и опускалась, глаза большие, он пребывал в состоянии сильного шока. В слабой попытке остановить жуткое кровотечение Хёнджин прижал ладони к виску, фыркнул, зажмурил правый глаз, чтобы горячая жидкость не попала внутрь, надулся, и вскоре кровь начала скапливаться на его довольно длинных ресницах. Брызги крови на дверном косяке выглядели как вино, пролитое на белый ковёр, многочисленные красные капельки боролись за первое место в безудержном марафоне "кто первый стечёт до пола". Он молча подбадривал их. — Это называется эффектом бабочки. Сынмин возвышался над ним, как медведь с окровавленными когтями, которыми он прижимал пластиковую коробку к горячей груди, и его сердце билось так быстро, будто в ритме поп-песни. Он наблюдал, как Хёнджин корчится и извивается своим длинным и худым телом на холодном полу, словно молодая гусеница, только вылезшая из своего кокона, когда его горячая, наименее окровавленная рука обхватила лодыжку Сынмина. Глаза хищника и жертвы встретились на секунду, которая, казалось, длилась два дня и ночь, и казалось, что Хёнджин умолял его о пощаде, умолял о спасении. Сынмин знал, что он не может дать ему ни то, ни другое, и когда его брови изогнулись в выражении грусти, Хёнджин, казалось, тоже понял это, и его рука отпустила ногу Кима. Жуткие звуки, вырывающиеся из его рта, когда он перекатился на живот, были похожи на ребёнка, впервые играющего на скрипке. От этого звука кровь шла из ушей Сынмина, но он заметил, что улыбается, как гордый родитель, потому что в каком-то смысле всё, что делал Хёнджин, было красиво и артистично: даже в таком состоянии он завораживал. Он был картиной, а Сынмин превратился из наблюдателя в художника. Голова Хёнджина повернулась к двери квартиры в нескольких метрах от них. Он потянулся к дверному косяку, окрасил его в красный цвет и вонзил свои красивые ногти в старое дерево. Адреналин дал ему последние унции силы, которые он использовал, чтобы подтянуться к выходу, и хотя ему удалось продвинуться всего на несколько сантиметров, всё его тело начало гореть надеждой, так сильно, что она казалась почти осязаемой. Но побег никогда не был вариантом. — Ты не слушаешь, — Сынмин был почти не удивлен, тем более не обижен. Никто никогда не слушал, и он наклонился, схватил друга за плечи и оттащил его на те несколько сантиметров, которые ему с трудом удалось проползти. Когда Сынмин развернул его, резкий звук скребущихся по дереву ногтей гармонировал с отчаянным плачем Хёнджина, его глаза залила пелена слёз. Сынмин фыркнул, провёл тыльной стороной ладони по ноздрям, а затем оседлал Хёнджина, поставил пластиковую коробку рядом и схватил его за запястья, которыми тот пытался ударить Сынмина. Он задавался вопросом, как долго Хёнджин сможет выдержать всё это, прежде чем его последняя капля силы будет полностью израсходована — но она всё ещё капала с его головы. Сынмин наклонился вперёд, обвился своим телом вокруг Хёнджина, как куколка вокруг гусеницы, его губы прижались к уху Хёнджина. Их близость была слишком интимной, нервозность иссушила его рот, и слюна высохла. Всё, что он мог сделать, это прошептать человеку, который ему так нравился, человеку, чьё дыхание теперь было ровным и спокойным, почти как если бы он был в состоянии транса. Подзарядка энергии. — Эффект Бабочки, — Сынмин выдохнул ему на ухо. — Говорят, что даже самый слабый взмах крыльев бабочки может вызвать бурю на другом конце света. В голосе Сынмина прозвучала нотка изумления, как если бы он впервые слышал об этом явлении, его глаза искрились и сияли, а потом он вытащил очень специфическое воспоминание, запертое в одном из ящиков в его голове. — Этой маленькой бабочкой был ты, любимый, и твоя очаровательная улыбка была тем самым судьбоносным взмахом крыльев, — Сынмин посмотрел на Хёнджина сбоку, его влажные губы приоткрыты, глаза широко распахнуты. Было слышно его хриплое дыхание, иногда слюна образовывала маленькие пузырьки вокруг губ. Сынмин снова открыл рот, его слова были едва слышны. — Помнишь? И Хёнджин помнил, так же ярко, как Сынмин, потому что его красивое лицо внезапно исказилось, и слёзы снова потекли, размачивая засохшую кровь на его щеке. Его руки, которые Сынмин сжал в кулаке, он даже не пытался высвободить. Он выучил слово «поражение», надежда превратилась в осознание, и вскоре он начал принимать это. Тот день был запечатлён в сознании Сынмина, как эпитафия. Это было примерно в то время, когда листья начали тускнеть до тёплых оранжевых и красных тонов, прежде чем, один за другим, медленно раздели деревья, выстроенные в ряд возле здания университета. Мимо проходящие люди кутались в кучи слоёв одежды. На смену футболкам пришли уютные свитера, а толстые шарфы могли скрыть жизнь ночной женщины. А Сынмин был призраком, которого, хоть кто-то и видел, но никто не боялся. Он бродил по университетским коридорам в одиночестве, так же, как в школе и на детских площадках, когда дети, казалось, не просто игнорировали, а шли прямо сквозь него, словно его никогда даже не было. Но его и не было, на самом деле. Его разум всегда был где-то в другом месте, где его не должно было быть, и в некоторые дни ему требовались часы, чтобы найти и вернуть его туда, где он должен быть. В другие дни Сынмин пытался следовать за ним и терялся в местах, которых он не знал, и не мог выбраться, пока кто-то не указывал ему путь. Он все ещё был там. Затем был Хёнджин с его красивыми чёрными кудрями, которые он отрезал всего несколько дней назад. Сынмин представил, как кровь склеивала бы его мягкие волосы, сделав их жёсткими и неприятными. Он почувствовал внезапное желание прикоснуться к нему, запустить пальцы в его пряди, прямо над его всё ещё кровоточащей раной. Он рассказал бы ему, как красиво тот выглядит, целовал бы его губы и лоб, и Хёнджин полюбил бы его в ответ. В тот особенный день голова Хёнджина не кровоточила, и из уголков его глаз не текли слёзы. Он стоял в нескольких метрах от Сынмина, с его губ слетали слова, которые понимали только он и профессор, с которым он разговаривал. Сынмин вспоминает, как его губы медленно двигались, а в следующий момент его красивые глаза смотрели на Сынмина, будто разговаривая с ним. Сердце Сынмина остановилось, но в то же время забилось быстрее, чем когда-либо, его глаза расширились, когда он увидел, как парень напряг мышцы щёк, обнажая ряды ровных зубов. Это была такая красивая и тёплая улыбка, улыбка, посвящённая только Сынмину, и он почувствовал, как в его животе расцветают и вылупляются десятки бабочек. Они сошли с ума, перевернули его внутренности самым прекрасным из возможных способов. — Ты смотрел на меня так, как никто и никогда раньше, — прошептал Сынмин, медленно поднимая верхнюю часть тела с туловища Хёнджина. Он посмотрел ему в глаза, отпустил его запястья и с любовью обхватил его холодные влажные щёки. Теперь длинные пальцы Хёнджина обвились вокруг запястий Сынмина, и это можно было принять за нежный жест привязанности между любящей парой. Если бы только он не пытался оторвать руки Сынмина от своего лица. — Что случилось, хм? Куда делась эта улыбка? Во второй раз, когда они увидели друг друга, Хёнджин поздоровался с ним. Сынмин улыбнулся в ответ. — Ты ударил меня головой о дверной косяк, — и хотя голос Хёнджина дрожал, он вложил в него столько возмущения, сколько мог, чуть не разбив этим сердце Сынмина надвое. Как он был таким храбрым в такую ​​минуту, где его мольбы о милосердии? Он всегда был полон гордости и уверенности. Он был всем, чем Сынмин не был, и всё же он смотрел на Сынмина девственными, невинными глазами, без малейшего осуждения. Внутренности Сынмина чуть не лопались от любви всякий раз, когда он вдыхал запах Хёнджина. И он был убеждён, что тот чувствовал то же самое. — У меня не было выбора, любимый, ты бы меня просто не впустил! — Сынмин отчаянно гладил щёки Хёнджина, как мать своего умирающего ребенка. Он смешал его пот со слезами и слезы с кровью. Хёнджин медленно покачал головой, совсем чуть-чуть, едва заметно. Он говорил шепотом. — Не называй меня так. — Но ты не понимаешь, любимый. Хёнджин. Когда я вижу тебя, у меня в животе порхают бабочки. Они всё больше и больше грызут мои внутренности, и это больно, так больно, — он любил каждую секунду этого. — Разве ты не чувствуешь их тоже? Он вспомнил душевный смех своей матери, когда сказал ей по телефону, что нашёл друга. — Я так рада за тебя, дорогой, — сказала она, которая звонила сыну каждый вечер, чтобы спросить, как дела у его нового друга Хёнджина. Сегодня он купил мне газировку в торговом автомате. Он сказал мне, что ему нравится моя сумка, та, которую ты подарила мне на Рождество два года назад. Я ещё раз спросил его, не хочет ли он приехать сегодня позже, но у него снова были дела. Я не видел его сегодня, но я уверен, что с ним всё в порядке, мамочка. Я уверен, что увижу его завтра. Нет, сегодня я его тоже не видел. — Никогда не чувствовал. Мама, что со мной не так? Однажды его улыбки исчезли и больше не возвращались. Как будто он вообще никогда не умел улыбаться. Он отказался от содовой, которую предложил ему Сынмин, которая ему так нравилась, отвёл взгляд, когда они проходили мимо друг друга в коридоре, и делал вид, что не слышит, когда Сынмин звал его по имени. — Хёнджин, — было больно, Сынмину было больно. Впервые в жизни его это беспокоило. — Что случилось? Сынмин перестал принимать звонки матери, Хёнджин перестал принимать Сынмина. Сынмин тоже устал принимать всё это. Мило то, как его губы приоткрылись, и Хёнджину хотел высказаться. Скажи это, подумал Сынмин, зная, что каждый произнесенный слог пронзит его, как копьё, но скажи это, умолял он, потому что никакие слова никогда не могли ранить его настолько, чтобы заставить отвернуться. Хёнджин снова закрыл рот, запер все ответы на вопросы Сынмина и оставил его обделённым, расстроенным и обиженным. Уголки рта Хёнджина опустились, брови изогнулись, и он отвернулся от Сынмина, как будто его здесь не было. Хёнджин стал как все, Сынмин снова стал призраком. Слова могут ранить, но молчание может убить. Но Сынмин уже был мёртв, он не мог потерять то, чего у него не было. Его пальцы отпустили лицо Хёнджина. — Я сказал тебе, какой хаос может посеять одна-единственная бабочка, — Хёнджин по-прежнему не смотрел на него, но Сынмин знал, что он слушает. Когда он взял маленькую коробку рядом с ними, Хёнджин стал наблюдать, как пальцы Сынмина теребили крышку. — А теперь представь бурю, которую могут вызвать десятки бабочек в моём животе. Он открыл крышку и залез внутрь коробки, что-то мягкое пощекотало его пальцы, щекотливо поцеловало. Это было то же чувство, которое он испытал, когда впервые увидел Хёнджина. Коричневая бабочка вылетела из коробки и обнаружила гораздо большую комнату, чем коробка, которая теперь была в её распоряжении. Но как будто этого всё ещё было недостаточно, и она ринулась к окну и, как и Хёнджин, начала пытаться искать способ побега. Она не знала, что никакого способа нет, и лицо Хёнджина наполнилось грустью, потому что он знал, что чувствовал то же самое. Бедняжка снова и снова билась своим крохотным тельцем о стекло, делая в воздухе петли, и это было похоже на то, как самолет врезается в горы. Это было жестоко, даже трагично, но в основном и прежде всего восхитительно. Она села на подоконник и медленно опустила крылья. Сдалась. — Я правда очень-очень хочу показать тебе. Когда Сынмин вытащил руку из коробки, между двумя его пальцами была зажата бабочка, чешуйки, отрывающиеся от её крыльев, окрашивали кончики его пальцев, и бабочка пинала в воздухе тонкими лапками, словно чувствовала запах страха. Хёнджин тоже это чувствовал. Так же, как маленькая бабочка, он начал пинаться и извиваться, пытаясь вырваться из клетки, которой Сынмин стал для него, но у него не было ключа, и это было почти похоже на наигранную борьбу между ними, милые щекотки, невинную романтику. Сынмин схватил Хёнджина за короткие волосы, его голова с грохотом ударилась об пол. Потекли капельки красной жидкости. Борьба прекратилась, на секунду Хёнджин полностью вырубился, а когда он снова пришёл в себя, его зрачки расширились и стали похожи на чёрную дыру, которая собиралась поглотить Сынмина целиком, со всеми его волосами и костями. Он просто лежал там, как труп, и даже не сопротивлялся, когда Сынмин открыл ему рот. В голове Хёнджина, должно быть, было так громко, оглушительно, как сирены машины скорой помощи. Его зрение, должно быть, было расплывчатым, как у пьяного. Вероятно, он вообще не мог соображать. Сынмин сунул два пальца в горло Хёнджина, их окутало приятное влажное тепло, и крошечное насекомое пищало так громко, что люди не услышали этого. Хёнджин слегка закашлялся от незнакомого ощущения, тонкие ножки бабочки дёргались и били его по горлу изо всех сил, сражаясь битвой храброго рыцаря с огнедышащим драконом, но для Хёнджина её удары были не чем иным, как неприятной щекоткой и ощущением тошноты, охватившим его, как цунами. Это было очень тонкое чувство, он почти это понял, потому что тошнота была химической реакцией любви. Он глубоко сглотнул, на самом деле у него не было выбора, и когда его глаза расширились от осознания и остановились на Сынмине, который свободной рукой отбивал слабые попытки Хёнджина вырваться, он знал, что Хёнджин, наконец, тоже это почувствовал. Сладость поцелуев бабочки изнутри, мягкие взмахи крыльев и нежные трепетания усиков. Его лицо стало зелёным и пурпурным одновременно, торс задрожал от непрекращающейся рвоты. Он, казалось, задыхался, был одержим демоном, отвергая любовь и отвергая Сынмина. Тот убрал коробку и схватил Хёнджина за плечи. — Я просто пытаюсь заставить тебя почувствовать то же, что и я, — сказал он сквозь стиснутые зубы, пытаясь не потерять контроль. Его ногти впились в плоть Хёнджина, горячие слёзы растопили его глаза. Хёнджин оттолкнул руки Сынмина, и тот позволил ему, он позволил Хёнджину отвернуться телом в сторону и наблюдал за ним. Хёнджин давился и кашлял, выгибался в спине, как кошка, и его вырвало. Маленькая бабочка, любовь Сынмина. Всё это было проглочено и отвергнуто. Он в шоке посмотрел на Хёнджина, тяжело дыша. Хёнджин вытер рот тыльной стороной ладони, фыркнул. Он казался измученным, тонкие руки, державшие его тело, дрожали и тряслись. Сынмин не заметил, как рука Хёнджина беспорядочно блуждала рядом, всё, что он мог видеть перед собой — это человека, которого он любит, но который не любит его в ответ. Бабочки внутри него голодали и умирали с криками, заглушая громкое биение его сердца. Уголки его рта опустились, руки обвисли. Его любовь сдалась. Это было похоже на тот случай в детском саду, или, как его называла мать: один несчастный случай. Это было похоже на то, что случилось в средней школе, ещё один маленький несчастный случай. Станет ли это ещё одним таким же несчастным случаем? Или он перестанет быть призраком сегодня вечером в этой тускло освещенной квартире с человеком, который когда-то улыбался ему, как никто и никогда? За исключением того, что здесь был кто-то, и Сынмин говорил и делал всё это раньше. Хёнджин знал. Громкая тишина, быстрые движения сменяются медленными, как в замедленной съёмке. Его бьёт по голове, как молния, глаза закатились, пока он не увидел свои тёмные, кровоточащие внутренности. Бабочки над головой Сынмина вырвались на свободу. Его тело резко упало вперёд, крепко обнимая Хёнджина. Пластиковая коробка ударилась о пол, звук оглушил его. Хёнджин облегченно вздохнул, дыхание Сынмина замедлилось. И он лежал на Хёнджине, как раненый олень, его руки свободно висели по бокам. Кровь текла по его виску, как капли дождя в пасмурный день, и его туловище размеренно поднималось и опускалось, глаза были закрыты, сон крепок.