"вот бы в этот раз не просто сон"

snow ghosts – the fleet

живя по твоей воле, я преклоняю колени перед твоим троном

      В ее воспоминаниях его холодные, влажные губы, которые настойчиво впивались в её – каждый раз, как битым стеклом по обнаженному нерву. Селена думала, что она сильная, но когда видит это безумие, почти ощутимое, ей становится дурно, снова хочется стать маленькой, беззащитной, свалить все проблемы на кого-то другого, жалкого... и вот она, стоит коленками на продрогшей от дождя земле и тает. Если бы она была честна с собой, то давно бы призналась, что ждала этого поцелуя с самого первого дня. Но она с собой никогда откровенной не была, а потому отталкивается, отнекивается и проваливается в бездну родных – чужих – воспоминаний.       Его белые ресницы дрожат от влаги и холода: он еще тоньше, просто линия, которая струится по рваной странице. И у нее в голове только страх за него – та другая думает, что он идеальная машина для убийств, если направить его в правильное русло. Она направляет. А Лиам поддается. Потому что он ее больше жизни любит. И Селена попалась в этот раз – он ведь совсем не ее искал в этом холодном, бессердечном взгляде; та другая могла голыми руками задушить человека, а потом спать на его вздрагивающей груди, сидеть с ним в саду, в окружении неестественно красных цветов и думать о том, что она теперь верховная жрица этого города. Города, который сожрал ее, поглотил ее душу и отравил разум человека, который мог бы стать хищником, а в итоге остался падалью. Ей его правда жаль. До омерзения. А он просто щенок, которого она изредка подкармливает. Селена эти мысли от себя гонит. Селена совсем не она...       Селена смотрит на алую кровь, которая расползается ветками по его парадной рубашке. Он ничего не говорит, только смотрит прозрачными глазами, он сам весь становится прозрачным на мгновение – вот бы и себя сейчас удалить из этого мира. Это ведь просто сон: никакого Тотспела, никаких смертей, никакого Лиама. Только сон. Она не убийца, а все ее близкие уже давно сгнили в своих гробах – сердце последнего выжившего все еще бьется на задворках сознания, он все еще хрипит от ноющей боли под ребром, пока она бежит, сметая собой всех, кто попадется на пути, старясь не думать о нем, о том, что его еще можно спасти – все люди, что ее любили, поумирали*.       Селена бежит. Она сжигает все до основания, разрушает последние гнилые клеточки этого затхлого отеля, наполненного мертвецами. Ее трясет. А небо черное – собираются тучи, складываются в зловещую улыбку. Селене кажется, что она поступила правильно, истребила скверну, которая ядом проникала в человеческие души – в место в груди, где должна была быть душа, но осталась только грязь. Она лежит на спине на мокрой траве, пока вокруг хаос и паника. А кровь Лиама засыхает на ее тонких пальцах.

//

      Когда она видит его, живого, в тронном зале, с безмятежным лицом, с маской абсолютного спокойствия, она во второй раз убивает его в своих мыслях. Ей хочет упасть перед ним на колени и долго рыдать, вымаливать прощение и искупление; она бы прижала его к своей груди и сказала, как сильно любит его, как ненавидит ту, другую, себя. Она не хочет верить, что она для него в этом мире незнакомка. Не может быть. Он больше не смотрит на нее. Только вынужденно, потом переводит глаза в пустоту. Руки у него такие же изящные; она помнит, как он касался ее, как потом кожа горела, как она пыталась смыть с себя запах лаванды, его, особенный запах, как она умирала каждую ночь, зная, что он любит в ней только внешнее естество, остальное ему чуждо и он отбрасывает это, как мусор.       Лиаму в этом мире плохо. Плохо и ей. Она садится рядом с ним в саду, пока Берт внимательно наблюдает, ему не нравится странноватый племянник, он его боится, боится тех монстров, которых он держит под замком. Она с его безумием на "ты", потому смотрит в неподвижные голубые глаза, как в родные – родные, любимые, те, которые она хочет видеть каждый день вместо солнца и неба – а он чужой ей, как и всегда. Ей кажется, что они с ним играют в бесконечные догонялки, где она постоянно в роли отстающей.       – Я могу помочь тебе, – говорит она, как мантру, как способ достать из него что-то другое, что-то менее отстраненное.       Но он лишь улыбается, эта улыбка осталась неизменной – даже, когда весь мир уйдет под землю, он будет ее маяком и выведет к свету. Ему удивительно хорошо быть не-человеком. Он для нее всегда был прекрасным созданием, возвышенным, отличался от обычных людей: только для нее он был особенным, для других лишь сумасшедшим. Если она дотронется до него, то он отшатнется в припадке, как она в первый раз. Она бы поцеловала его. От этих мыслей в груди тепло-тепло, а в голове сад – ее и его – зарастает мхом, цветы опускают бутоны к земле в надежде на спасение, но разбиваются о лед, которым Лиам теперь обернулся.       Он уходит. Оставляет ее одну. Она смотрит куда-то под ноги, пинает носком ботинка камешки и думает о своем – вот бы в этот раз этот мир был не просто сном. Обжигается этой мыслью как горячим чаем. Ей путь только домой.       Дом. Такое размытое, странное понятие. Она забыла, где ее дом. Он там, где реальность, или там, где Лиам истекает кровью и смотрит на нее в последний раз в попытке понять – почему? Селена думает о настоящем Лиаме. Тот, который в ее мире, который слушает музыку, рисует в блокноте и иногда делает фотографии, выкладывает их в инстаграм. Или он бродячий музыкант, стоит где-нибудь на улице и играет на гитаре, поет песни о позабытой любви. Или он уже давно заперт за массивами психиатрического отделения, тогда Селена его точно никогда не найдет. Пока он здесь, нужно брать все; если придется, то она его душу протащит через все круги ада, которые Таролог для нее приготовил.       Она смотрит, как его фигура удаляется по зеленому полю, дальше и дальше от нее, как и любая возможность отмыться от его крови, в которой она захлебывается каждое утро. Но обещание самой себе помочь ему (хотя бы здесь) вдруг неизгладимой печатью ложится на ее плечи.       – Все в порядке? – спрашивает обеспокоенный Берт, не на шутку встревоженный ее искрящимся взглядом.       – Кажется, я снова обрела смысл жизни.