Панацея

      Вернулся слух; что-то тревожно зудело над ухом, но разобрать помехи давалось довольно трудно. Словно рой ос, отдаются многоголосной какафонией. Или же фонящие колонки на старых компьютерах, которые неприятно гудят, когда подключаешь шнур. Но потом невидимая перегородка спадает и звук наконец-то приобретает знакомые волны — так гудит старая лампа, одиноко освещающая старые квартиры.       Альбедо застонал, пытаясь продрать глаза и потянула руки к лицу. В этот же момент его тело парализовало мурашками, что напоминали насекомых, которые стаей ползут по спине. Стоило лишь дернуться, как брякающий звук добавил скромной музыки в помещение.       Воздух спертый и плотный. Дышать тяжело. Секунду кажутся часами, время течет совсем по другому, наматывается, как железная проволока, тяжело, больно, душит, заставляет застыть и не двигаться, вырываться и дергаться, умирать, забывать все, о чем мечтал, поддаться жестокости и беспорядку, озверевшей толпе. Не замечаешь, как врастаешь в пол ногами-кореньями, не переживай, просто подхватил какую-то заразу, через неделю уже умрешь. Здесь угнетающая атмосфера. Даже не так. Под это чувство замечательно подходит только одно слово. Сумасшествие.       Спектр ощущений вернулся в тело, ошеломляя сразу несколькими подробностями. Рот заклеен. Руки скованы между собой. Он сидит на холодном полу, привалившись спиной к чему-то, но не к стене. Точно нет. К чему-то мягкому, пожалуй старый дырявый диван, у которого уже давно просели пружины. Не видно ни зги, а, значит, глаза тоже завязаны.       Холодная змейка прокатывается по коленям. Он дрожащими пальцами нащупывает холодный металл. Цепочка. Он прикован за руки, кажется, к батарее. Нюансы не так важны, как сам факт общего положения. Потому что как ни дрожали плечи и как ни впивалась ткань на глазах в переносицу, мозг словно отключился, отказываясь принять простое признание.       Альбедо – гениальный алхимик, как бы он это не отрицал. Прекрасное звание – высокие, изящные буквы; заглавные (прописные) — горделивой формы; грациозным и крупным почерком то, что сейчас всплывает перед глазами, когда учёный при повороте чувствует, будто удушающий удар в ребра. Мир смазывается при резком повороте головы, подняв новую волну определенно страной паники. Засохшая на лице кровь неприятно стягивала кожу.       Оказаться в ситуации, которую он видел в фильмах или разве что на страницах книг, он прекрасно понимает(или не понимает? Он хоть что-то понимал?) – все поддельные эмоции лишь фальш в глаза. Когда тебя оглушают, сковывают и бросают вот так — слушающееся тело и разумные решения — последнее, на что вообще способен человек.       Признать правду — вот первая ступень к возвращению разума. Это как быть пациентом, которому диагностировали рак. Пять стадий принятия начинается с отрицания.       Альбедо тяжело дышал через рот, отрицая очевидное. Он проиграл, пока губа разбита и каждый вдох отдается болью в ребрах.       Его похитили, и это ни к чему хорошему явно не приведет. Возможно, даже хуже, чем рак.       На этом обрывке мысли заканчиваются, в глазах темнеет ещё сильнее, чем могло бы быть. Где-то неподалеку слышится шорох, а потом и новый звук, но уже не разобрать. Вероятнее всего, что это звук ключа в замочной скважине.