Панацея

      Сколько б ты не пытался забыть, подобное никогда не получается специально. Свой мозг не обмануть так просто и банально, все же это ты сам, а не другой человек. Обманывать себя - это отдельный вид искусства. Особенно трудно отбросить это что-то, если оно стало причиной боли, что моральной, что физической и сильно повлияло на твою дальнейшую жизнь. Правда, осознать такую штуку обычно не получается сразу, а если и получается, то с помощью мощного толчка вселенной. Алкагест, оглядываясь назад, от одного взгляда на свою версию пару лет назад, хочется тому маленького обиженного на весь мир мальчишке, дать пощёчину и кормить обещаниями о хорошем будущем. Тот период жизни был самым трудным, так плохо ему не было ни до, ни после. Чужое предательство развернуло его жизнь на сто восемьдесят градусов, но, надо отдать должное, в итоге все случившееся помогло ему стать тем, кем он является сейчас.       Не стоит пытаться избавиться от воспоминаний, надо научиться жить с ними.       Если уж быть честным, то Рэйндоттир никогда не умела рассказывать сказки. И винить Алкагеста в его стремлениях что-либо заполучить - она не могла. Вину в любом случае понес бы создатель, а не воспитатель. Хотя что один, что второй нес вес бремени на своих плечах. Ну, или, Алкагест просто хотел в это свято верить и не чувствовать провинности за грешки.       Его руки в чужой крови, а ему радостно до темных пятен перед глазами и рвущегося наружу истеричного смеха. Восторг от собственноручно содеяного распирает изнутри, выбивая из лёгких весь кислород, обжигающе растекаясь по всему телу приятными электрическими импульсами. Он никогда ранее не испытывал подобного, такое в новинку, ощущение безграничного счастья заполняет его целиком и полностью. Эмоции роятся в пересохшей глотке растревоженными осами, царапая нежную слизистую, вырываясь наружу громкими прерывистыми попытками глотнуть как можно больше кислорода за раз. Голова идёт кругом, поднимает в потолок, в крови поднят адреналин. Тело шатает, непривычная лёгкость не заставляет задуматься, а совсем наоборот, перед взором взлетают кровавые салюты, словно у былого наркомана.       Тысячи людей и не(?) людей шляются туда-сюда, слушая голоса громковорителей на станциях. Вся толпа гудящая, как и вся серая масса, как голоса в его голове. В голове Алкагеста много голосов и все его.       Неужели жалкая ошибка способная иметь хоть какую-то важность? Не пудри себе мозги.       Не знаю. Не знаю. Не знаю.       Я в клетке.       В принципе, это все, что ему осталось.       Тейват(?) опасное место. Как раз из-за таких, как он. В городе сыро и холодно. Нет ни света, ни лёгкого свежего воздуха – хотя и то, и другое люди у себя медленно отбирают, отрывая по куску и забирая остатки в крысиные норы.       Разве такое ничтожество, как он, может править тейватом. Он, мать его, может подчинить себе город, он способен, но понимания этого никак не оседает в голове. Словно ещё пара секунд и он проснется, дабы понять, что это не более, чем ярчайший сон. Но идут минуты, а он все ещё здесь. Дыхание сбитое, но такое до боли нежное, что ласкает слух. Оглядывается вокруг, все время смотря на смазанные многоэтажные строения и не может осознать, что теперь все принадлежит ему. Подобное пьянит, пусть он никогда не пробовал пить что-то крепче пива, но это однозначно оно. Алкагест пролазит в щели, и может становиться и лучшей ошибкой, которую могли совершить. Он позволяет себе забыться, поддаться туману, не забывая крепко держать восторженного себя, у которого в глазах, будто в мультиках, вот-вот появятся звёздочки.       Помутнение рассудка, будто ему вручили самую желанную игрушку. Хотя это не далеко от правды.       Он может позволить себе быть таким. Каждый живёт, как хочет, и расплачивается за это сам – и это простая истина. От него избавились, посчитав бесполезным.       «Рэйндоттир» – имя, которое каждый раз отдается скрипом на зубах, а глаза будто засыпает песок. Возможно Рэйн и возомнила себя богом, но дыра в его душе явно больших размеров, чем сам бог.       Сбоку сигналят машины. Тут везде пробки, постоянно. Когда тут появилось столько народу? Он видел убийства, разбои и грабежи, хотя пробыл тут всего пару месяцев. А людей все равно куча. Их травят. И они, и их. Но когда остаешься на подворках, то воздух кажется другим. Как после дождя. Но в воздухе не только повышенная концентрация азота, но и воздух кажется сладким. Или это из-за крови, которая его пропитала? Неважно, все равно воздух хотелось вдыхать и не выдыхать назад, в надежде надышаться на всю жизнь наперед. Ещё больше хотелось запомнить этот миг во всех деталях и подробностях, начиная с ощущения того, как чужое лицо превращается в месиво, закачивая кипящим внутри предвкушением чего-то совершенно нового, ранее недоступного, словно Алкагест сгребает мелкие свездочки, которые отдаются в его глазах, и аккуратно пронес их все в своих руковах, не опрокинув ни одну.       Свинцовые облака плывут над головой. Когда он сам в последний раз видел солнце? Ощущение, будто в его маленьком мирке и не было такой звёзды.       Неудачный эксперимен, так говорила Рэйндоттир уже довольно давно. Наверное он один и только он помнит, и бережно хранит эти слова, больше по звучанию похожие на белый шум из старого кассетного проигрывателя, внутри памяти, прокурчивая время от времени.       Первоначально, эгоистическое, слегка ребяческое желание, пренадоежности ему власти. У него не было четкого плана, который бы стоило вынашивать пару месяцев, а что делать дальше он уж тем более не знал. И вот тогда он понял, что можно обернуть эгоизм в преимущество. Раз уж он один, то прижать его и засечь одним махом, будет весьма сложно. Во-вторых, если нет его единого целого, да и в документах человек он не числится, его словно никогда не существовало. Как хорошо это можно описать: разделяй и властвуй. Чтобы он мог выстроить систему, временами дающую засечки, нужно время и куча сил. Однако пройдя через тернистые заросли кривой тропинки, достиг желаемого.       Но сейчас он явно ошибся, приходя отсидеться в какую-то кафешку, которую таковой в дальних углах города назвать довольно сложно, хаотичный притон, в котором хоть и не царствует чаепитие Шляпника, но разборки устраиваются. Помещение не было чем-то особенным, но стены переливали таинственным перламутром, где был потолок непонятно – конструкция из балок, казалось, вот-вот обрушиться, слишком темно, свет падал только от зашторенных окон кусками якобы приличной ткани. Серо, как и официанты здесь, тускло. Забегаловка, в общем. Максимальная дешёвая, явно для низшего сословия.        В очередной раз звякнул колокольчик, внося в помещение влажность и холод. Очередной посетитель не привлек много внимания, тихо пройдя к свободному столику. Светлые волосы, отдавали зелёным оттенком. Девушка присела за столик в противоположном конце зала, сразу же подзывая официантку своим слегка писклявым голосом. Алкагест молча сидел, вглядываясь в окно, сверлить фигуру взглядом он явно не собирался. Парень молча сидел, обычный, в черной толстовке.       – Вы будите что-то заказывать? – Почти над ухом слышится чужое дыхание, Алкагест быстро разбирается в чем дело, и хочет уже безмолвно уйти, вдруг понимает, как же здесь светло. И в теплом помещении ему неожиданно становится лучше. Он останавливает все телодвижения, наконец-то полностью расслабляясь.       – Кофе... Черный.       А в другое время Сахароза сидит здесь, не догадываясь, что у их кафе появился новый постоянный посетитель. Это событие становится известно позже, когда блондин приходит однажды в то же время, что и она. А потом ещё раз. И еще.