Ночь после оргии

Дик задул свечу и рухнул на перины. У Данара прогрохотала повозка, крикнул стражник, но в особняке на улице Мимоз все спали — все, кроме него и, может, сторожевых волкодавов. Было жарко, ни ветерка. В саду благоухали акации, густой аромат смешивался с отдушкой от крахмальных простыней и запахом воска, дымком промасленного фитиля. Сердце частило. Дик дышал глубоко, быстро, никак не мог надышаться, а ночь оборачивалась вокруг него тугими кольцами, терлась кожей о кожу, раздразнивала, хотя куда уж сильнее — после приема у братьев Ариго он и так был до предела распален. Под зажмуренными веками проступил образ Алвы. Точеные скулы, волосы цвета воронова крыла, пресыщенность во взгляде и ленца в улыбке. Медальон Повелителя Ветра под рубашкой, спрятанный — как и все, чем тот по-настоящему дорожит. Узкие кисти, способные удержать самую норовистую лошадь. Тонкие губы. Красивые губы... Порой с них слетали остроты, порой — оскорбления, но тем вечером, когда вино и гитарные переборы одурманили Дика, Алва касался его губами, словно пил из святого источника, чьи воды боится замутить. И пускай в хмельной голове осела только россыпь картинок, на подернутую туманом память пролили свет тихое «Помолитесь за меня», жадные объятья и в противоположность им — осторожные поцелуи, о которых Алва безмолвно просил, вознамерившись убить кардинала. Разумеется, Дику не говорили, что мстят за него. Но кто помешает ему считать свои поцелуи дарованным без ведома благословением? Устроившись у окна в библиотеке, он снова и снова воскрешал в уме утреннюю встречу. Но как нельзя дважды войти в одну реку, так нельзя вернуться к единожды пережитому, будто к письму, строки которого не изменятся, сколько ни перечитывай. Каждый раз Дик чувствовал иначе. Он то робел, то воображал, что обнимает Алву смелее, поглаживает его поясницу, лопатки, пропускает между пальцев черные, вьющиеся на концах пряди, а в ответ Алва придерживает его вокруг пояса, выпрастывает край рубашки, и в крови разливается томительное предвкушение удовольствия. Сейчас, в темноте и тишине собственной спальни, Дик мог признать, что хочет большего. Прижать Алву к себе, прижаться к нему тесно, вплотную, чтобы захватывало дух, голова кружилась, в животе нарастала сладкая слабость. Ощутить его руки повсюду. Позволить ему все. Дик представил, как Алва склоняется над ним — почти голым, распростертым на постели, взбудораженным, — и дыхание сбилось. Тело бросило в пот. Он приподнялся, рванул сорочку через голову и отшвырнул на пол. Поерзал на простынях, чтобы найти ненагретое место. Сделалось прохладнее, но щеки все равно пылали, а пульс отдавался под коленями и в сгибах локтей. Дик остался без одежды, и это воспринималось по-особенному: хотя в спальне он был один, хотя Алва ни словом, ни жестом не намекнул, что явится к нему ночью (нарушив старые обещания), глупое сердце чуяло, что Дик разделся не ради удобства, а для плотской любви. Слишком много он сегодня увидел. Разве теперь уснешь? В ушах звучала арфа из дома Ариго. Алва щурился и мягко дул на обнаженную грудь куртизанки в оранжевом платье... нет, на его, Дика, грудь, плоскую, с дорожкой редких волос, и соски съеживались, будто от холода, стягивались под кожей узелками, которые так и хотелось разгладить. Дик мазнул ладонью по ребрам, воображая, что это — рука в перстнях, жесткая, чуть шероховатая из-за поводьев и эфеса шпаги. Закатные твари! Стыд и наслаждение хлынули в пах, как горячие ручейки. Член отвердел, в промежности все подобралось в который раз за день. Если бы кто-то узнал, о чем Дик грезит, — если бы Алва узнал, какая роль ему отведена в этих грезах!.. Дик зашипел сквозь зубы, перекатился набок и спрятал лицо в подушке. Притянул колени повыше, защищая все уязвимое. Нет. Нет. Он не узнает. Откуда ему узнать. Притиснутый к животу член изнывал — его снова обделяли вниманием. Кровь пульсировала. Плоть жаждала ласки. Дик сглотнул, распрямляя ноги, и тронул скользкую от влаги головку, надавил на чувствительное место под ней. На чем он прервался? Ах да, куртизанка. Низкий голос, надушенная прическа, беломраморное плечо. Они с Алвой целовались, пили из одного бокала, искали виноградину в вырезе платья, потом он забавлялся, дразня дыханием ее сосок, а Дик изнемогал, мечтая очутиться на его — или на ее — месте. Но ведь сейчас он свободен... свободен вообразить что угодно. Почему бы нет? Он разомкнул губы в немом приглашении, и Алва из фантазий накрыл их ртом. Горячий язык проник внутрь, соприкоснулся с его собственным, они заскользили друг по другу медленно, тягуче, и было страшно моргать, чтобы не разрушить иллюзию. Дик застонал, выгнулся, раскинув бедра. Остуди меня. Дотронься, возьми, пожалуйста, возьми, мне так хочется того, о чем и сказать нельзя. Конечно, Алва нашел бы верные слова для его желаний. Он нашел бы их для всего, смог же он попросить свою оранжевую девку, чтобы она... После Бесс Дик знал, что чувствует мужчина, когда его ублажают ртом, но что чувствует женщина? Мерзко ей или приятно? Бесс веселилась, наблюдая за ним, — она дважды прерывалась, чтобы отсмеяться, и он смеялся вместе с ней, пьяный от первой близости. Как все случилось бы, осмелься Дик опуститься на пол между ног Алвы? Бесконечно длинных, крепких ног в черных чулках и бальных туфлях с высокими каблуками. Алва вытянул их, а сам откинулся на спинку дивана, будто нар-шад. Живот закаменел от напряжения, ладони вспотели, но Дик уже вел ими по черному сукну штанов, отыскивал под полами камзола шнуровку и неловко распутывал узел. Каков Алва... там? Удушливый стыд поднялся из груди к горлу. Представлять его ниже пояса было неуважительно и непристойно, но разве отступишь, если зашел уже так далеко? Дважды Дик мог оценить, как сложен Алва — когда они купались в реке и когда над ним трудилась куртизанка, — но оба раза предпочел отвернуться. Досадно... Впрочем, а помешает ли ему неведение? Уставившись в темноту, Дик обхватил член кулаком, поднес к лицу палец, пахнущий его собственным возбуждением, — жалкая замена тому, что мог бы дать ему Алва, но плевать, плевать, уже на все плевать. Провел подушечкой по нижней губе. Сперва снаружи, по запекшейся коже, которую часто облизывал; потом изнутри, где мокро и нежно. Фыркнул, с внезапной остротой ощутив, что лишился ума, и вобрал фалангу в рот. Язык защипала соль. Какое унижение. Какое распутство. Член, казалось, стал еще тверже, Дику стало еще жарче, он захлебывался, трепетал, все мышцы в теле подрагивали — их переполнял нерастраченный пыл, — и Дик резко двинул рукой. Вверх, вниз, и снова, снова. Перед мысленным взором стояло лицо Алвы, расслабленное, беззащитное. Наверное, он прикрыл бы свои невозможно синие глаза, чтобы удовольствие не размылось, не смазалось от вида гостей Ариго, а если взглядывал бы из-под ресниц, то лишь ради того, чтобы коротко, без слов поблагодарить Дика, как если бы время от времени трепал его по макушке. Нос защекотал пряный аромат — смесь морисских духов и масел, которыми Алва натирался после омовений. Чувство, что все происходит взаправду, ничего уже не отменишь и никуда не свернешь, заставило сердце сжаться. Алва... Как он обращался бы с человеком, который дарит ему наслаждение? Не посмеялся бы над тем, что Дик, яростно отвергавший любой намек на их связь, сам себя предлагает? Сблизились бы они после этого? «Развлеки меня, милая», — попросил он у проходившей мимо девицы, и она согласилась. Не приказал, хотя имел на то полное право, ведь ее позвали тешить титулованных развратников. Если вежества в нем хватило на случайную авантюристку, разве унизил бы он Дика, с кем делил кров, стол и королевскую немилость? Сколько вопросов. Дик догадывался, что ответы его не порадуют, и от этого возбуждение угасло, как свеча под стеклянным колпаком. Двигавшаяся на члене рука замерла, глаза, уставившиеся в темноту полога, пересохли. Все фантазии вдруг показались глупыми. Какая нелепость — питать их! Разве Дик забыл, что ему нельзя мечтать об Алве, перед которым он и так болезненно слаб, нельзя пропускать его глубже под кожу? Не говоря уже о том, что Алва — та судьба, которую навязал ему Оллар, и он скорее умрет, чем примирится с ней. В паху неприятно заныло. Опять. Дик сел, повел тяжелой головой из стороны в сторону, как медведь, которого пробудили от спячки. За окном среди черных листьев искрами вспыхивали звезды, на подоконнике переливался узор, где грань между светом и тенью неопределима. В полных семени яичках зародилась тупая боль. Захотелось скрутиться в клубок, обнять притиснутые к груди колени, отчаянно жалея себя, может, даже беззвучно захныкать, но Дик вскинулся и от души ударил подушку. Опять он не получил свое. Опять вместо такой нужной разрядки — неудовлетворенность. К Чужому Алву с его туфлями, глазами и всем остальным! К закатным тварям! Можно подумать, свет на нем клином сошелся. Дик с силой зажмурился, вспоминая Бесс, рыжеволосую и мягкую... нет, куртизанку с ее виноградиной и черными кудрями... нет, светлокосую Беатрису Борраска на миниатюре. Образы красавиц наслаивались друг на друга, их черты расплывались, и Дик решил не отвлекаться на лица. Лучше представить то, чем все трое похожи. Он лег на живот, подложив под себя ладонь, потерся о нее, как мог бы о нежные девичьи бедра, между которыми таится вожделенный жар. Вообразил, что этот жар обволакивает, обхватывает его именно там, где больше всего необходимо. Упершись лбом в перину, приподнялся на коленях, чтобы было удобнее. Из его кулака получился кокон, тесный, горячий, скользкий от размазавшейся влаги, и Дик погрузился в него на пробу. Да, так правильно. Так хорошо. На лбу и висках выступал пот, дышать было нечем, но Дик двигался, двигался с исступлением зверя, который слышит лишь зов природы и не слышит людских запретов, двигался как в помешательстве, рука уже стала мокрой, вбиваться в кулак было все легче, все приятнее, каждый толчок отдавался влажными звуками, в пояснице разгоралось удовольствие, в ушах гудела кровь, по жилам бежал огонь, и волнами накатывало облегчение: наконец-то он может отпустить себя. В саду зашелестели листья. Ветер раздул портьеры, и кисти бахромы прошуршали по паркету туда и обратно. Прохладный воздух погладил Дика по лодыжкам и бедрам, ягодицам и взмокшей спине, невесомо поцеловал шею, взъерошил волосы на затылке. На одно-единственное мгновение показалось, что его накрыл собой Алва — коснулся штанами из тонкого сукна и батистовой рубашкой, кончиками шелковых прядей, пообещал защиту, ласку и все, что только мог обещать. На одно-единственное мгновение Дик стал частью чего-то большого, необъятного. Он плотнее сдавил головку, и под веками стало бело до слепоты. Его скрутило в мучительно сладкой судороге. ...Он лежал, опустошенный, обессиленный, раскинув ноги и руки, а ночной ветерок выписывал вензеля на его теле. Во рту было сухо, кожа липла от пота — встать бы, ополоснуться, но как себя заставишь? Ему нужно отдохнуть. Алва... Черный всадник на вороном мориске, шляпа с пышным султаном, ладонь на эфесе тренировочной шпаги. Он мирно спит в своей постели и не подозревает, что Дик творил с ним в фантазиях. Пусть дальше все так и будет. Разоблачения он не переживет. Оставалось надеяться, что в странных желаниях Дика виновата проклятая оргия, и в Варасте ничего не повторится.