Тезаурус

А

Алгебра нравится Сереже. В кабинете на третьем этаже всегда светло — здесь прозрачный легкий тюль, и в мае почти достают кроны зеленеющих деревьев до окна. Разумовский быстро справляется со всеми заданиями, даже с С из сборника, и Анна Анатольевна любит публично нахваливать его, но это вовсе не те причины, по которым алгебра нравится на самом деле. На самом деле — Олег вздыхает в комнате всегда одинаково — ты такой умный как вот здесь решить помоги. Сережа чувствует, что не может сдержать улыбку — так приятно от Олега слышать эти расплывчатые комплименты. Приятнее разве что вот — касаться его локтя своим в кабинете на третьем этаже. Уже тепло — Волков гоняет в одной футболке, и Сережа позволяет себе позасматриваться на красивые крепкие мышцы плеч, на жилистые предплечья и на пальцы — классные у Олега пальцы. Вечером он сыграет во дворе что-нибудь крутое на гитаре. Там правда одна струна лопнула, но так еще круче — ведь у Олега даже и без этой струны хорошо получается в доказательство таланта этих пальцев. Катя Свиридова вечером во дворе кладет ему голову на плечо — вокруг нее мошкара летает, но та не двигается, чтобы не разрывать момента — Сережа смотрит, сидя на вкопанной шине, как Волков чуть поводит корпусом, и не понимает…а потом так раз — Олег ловит его острый взгляд. И подмигивает — мол, не кисни. Внутри странно приятно, и Разумовский рад, что за отросшими к концу года волосами можно скрыть жар лица. Как и сейчас рад этому — в кабинете алгебры, когда Олег вдруг утыкается в его плечо: — Я устал, — смотрит в его тетрадь, — бля, ты просто гений.

Б

Спектакль по «Синей птице» Сережу пугал — так хотелось рассмотреть красивые яркие костюмы, а еще — как у актеров лица накрашены, и как на фоне двигаются все декорации, но ужасно было не по себе. Разумовский о театре мечтал, каждый год ожидая того самого дня — предновогоднего, когда поведут наконец-то в уже знакомый зал с красными сиденьями и обшарпанными деревянными подлокотниками. Но сегодня было странно и неприятно. Разговор на сцене Сережу добил — вот-вот слезы навернутся. — А что такое Время? — Это старик, который вызывает тех, кому пора уходить… Сережа покосился осторожно на Олега — за малейший шум здесь Роза Федоровна потом надает и не пожалеет — но тот сидел, как ни в чем не бывало, даже как будто скучая. В автобусе Разумовский все-таки решил спросить взволнованно и тихо: — Олег. Как ты думаешь, есть… — но, повернувшись, Сережа увидел милое и неожиданное — Волков спит в той же позе, в которой сел несколько минут назад. Еще бы — всех подняли в шесть, в темноту, чтобы собрать нормально к утреннему спектаклю. Нормально это вот — у Сережи свитер с красивым горлом, который он, приехав, снимет и не увидит больше. Вопрос Разумовский так и не задает, отвечая себе сам через много лет, смотря, как Олег засыпает на пассажирском, и мчась по ночному Мехико — конечно, есть.

В

Война забирает у Олега его самого — и долго не отдает. После пятнадцати километров горизонт кажется недосягаемой границей — невыносимо жарко, первые месяцы акклиматизация проходит ужасно — кто-то здесь третий год, и они смеются весело — ниче, мол, втянешься. И — втягивается, что страшно. — А страшно там? — Сережа не хочет уточнять, где. Олег за минувшие два года обрастает бородой, загаром и чем-то новым — непробиваемым панцирем, и Разумовский пытается поддеть ногтем, взглянуть хоть одним глазком — ну, какой он теперь там. Ну, расскажи хоть что-нибудь. Гладит по широкой спине — Олег лежит на животе, почти засыпая — здесь, в сережиной светлой и просторной квартире, непривычно. Первую неделю, когда Разумовский целует утром в плечо, Олег просыпается мгновенно — почти берет в захват, потом — прости, привычка. — Не знаю, не хочу про это. Олег знает — Олег себе уже все решил. Сережа ласкает в поцелуе, ласкает взглядом, прикосновением, словом — смотри, у меня для тебя все, что пожелаешь, Олег. Чего ты хочешь? Я хочу не чувствовать, что никто, пока ты становишься всем, Серый. На третью неделю безделье становится невыносимым — Серый все еще нашептывает свои — отдыхай хочешь массаж полетели на бали в феврале кстати вечером в живаго там самый вкусный краб прости позвоню после конференции. Вечером в «Живаго» и правда вкусно, но знание, что контракт еще на два года заключен, не становится легче от этого вкуса.

Г

Глаза у Олега — такие теплые, лучше мексиканского солнца. Сережа лежит на горячей груди — такая жара, даже с кондиционером температура обычного лета в Питере — водит по затянувшимся шрамам, но Олег ловит руку с первого касания, это как будто случайно — тянет поцеловать пальцы, но на самом деле это безмолвное — не надо, я все еще не-. Серый поднимает взгляд и сталкивается с его — не думай что проблема в тебе — с детства любимым — просто дай мне время — с разбивающим сердце, вспарывающим едва зажившее — я тебя ни в чем не виню. Олег держит этот взгляд — в нем такое колдовство.

Д

Разумовский любит деньги, и деньги любят его — теперь все покупается, и все можно. В ламбе лучше, чем в комнате детского дома на десятерых — кондиционер, подогрев, музыка. Все самое лучшее — теперь мое. Я заслужил — мне нравится это чувство. Рыжина волос, россыпь веснушек, узость фигуры — все теперь не повод для насмешек, все это теперь — повод быть желанным, повод быть ценным. Деньги красят — и люди тянутся на это сияние, на хруст бумажек и постукивание карт — мальчик на пассажирском сейчас кончит себе в штаны от одного лишь присутствия Разумовского. Форбс ставит на строчки рядом с лидерами ресурсного бизнеса. Тайм номинирует на человека года. Каждое фото в инсте собирает комментов почти как у Бейонсе. Как все оказалось просто — Сергей бросает взгляд в зеркало, прямо мальчишке в глаза. Вообще-то клиентам нельзя вот так красть хастлеров куда им вздумается, но не Сергею Разумовскому. Ему — можно. Он балуется вот так иногда — привозит этих несчастных просто показать — да — просто показать — себя, свое. Все еще доказывая. Все еще не себе. — Так как говоришь, тебя зовут? — Тео, — парень быстро входит в роль — цепляет улыбку. Еще бы, за такие-то деньги. — А на самом деле? — Разумовский снова ухмыляется в зеркало, не стесняясь. — Просто Тео, Теодор, — повторяет тот, поправляет белоснежные волосы. Конечно, им нельзя делиться личной информацией с клиентами. — Мне можно, — тон у Сергея тот самый — обольщающий и беспрекословный, под которым ходит вся башня вместе, а скоро — весь город, вся страна. Мальчик мнется недолго. — Олег. Разумовский молчит, чувствуя, как пальцы цепенеют на руле. Сука. Больше ни разу у них не спросит. Секс раздражающий — кончить с этим Олегом невозможно. Разумовский уходит в ванну — в зеркале такое гневное, такое незнакомое — да неужели нам какое-то ебаное имя испортит веселье? конечно, нет — и сверкает завораживающим взглядом.

Е

Еда Сереже не нравится — почти вся. В столовке от каши утром тошнит, а в обед от ужасного запаха гуляша — радует лишь то, что это редкость. Чаще вот — теплая вонючая колбаса лежит на пюре. Сережа косится на друга — Олег как всегда — уплетает за обе щеки. — Чего ты? — еще не дожевал, а возмущается сережиной кислой мине. — Не могу. Не хочется. Олег, вдумчиво пережевывая колбасу, помолчал. — А чего хочется? Так в двенадцать лет Сережа осознал впервые — он совсем ничего не знает про еду, и совсем не знает, чего ему хочется. Через двадцать лет Сергей сможет перечислить точно — мне нравится все острое, все мексиканское, мне нравятся морепродукты, ризотто, манго и помело, но больше всего вот — через двадцать лет Сергей прижимается к теплой олеговой спине — он пахнет маслом и по-домашнему чудесно, готовкой — прижмется и — я люблю блины. Я так люблю блины. — Чего ты? — Олег чуть поворачивается, Сережа кладет на его плечо острый подбородок — пахнет сном и пастой, водит руками по раскаченной груди, поднимается к размашистым плечам — как он любит его, как он любит его. — Не мешай, дай переверну. — Сережа замирает — не буду мешать, и жмется губами к загорелой шее. Олег быстро подбрасывает тонкий беленький блин, оборачивается полностью, улыбаясь: — Задумал очередную гениальную херню? Сережа кивает и — Олег расплывается в совсем тающей улыбке, это же запрещенный прием! — закусывает губу.

М

Мы — это значит — вместе. Олег пробует осторожно, словно боясь, что сглазит, испортит, не сумеет сохранить. Но мы вдруг приживается, вкусно оседает на языке. Что мы будем на ужин? Мы пойдем в душ утром? Мы купим ту пластинку? После стольких лет не верится в сладость слова и знания. Сережа приучает обоих постепенно, сначала — если хочешь, мы можем прогуляться. Потом — я думаю, мы должны с ней встретиться. Теперь — мы летим в Петербург или нет, давай решать?

П

Быть преданным оказывается больнее, чем умирать. Олегу так не хочется жить. Казалось, как только трубки вытащат из легких, перевязки закончатся, швы заживут — казалось, как только — так сразу. Сразу — я его, суку, убью. Но когда это случается вдруг — Олег сидит в квартире, снятой за копейки на окраине Венеции, в Каннареджо, размером с их его комнату в общаге, на первом этаже крысы бегают, и за стеной стонут какие-то бляди, в узкое высокое окно палит закатное солнце, болит в груди — и так больно. Блять, невыносимо больно. Такого не было никогда — отец умирал, еще дыша под завалом металла, смотрел в глаза, говорил — все нормально, не бойся — говорил — не двигайся, не шевелись — Олег замирал, глядя, как черная кровь льется по отцовкому лицу. И все еще — не было вот так. Смерть не пугает так, что невозможно спать, жрать и жить. Боль не пугает так. Ничто не пугает. Но он — он, тварь, блять. Он так пугает — Олег, засыпая, боится — Олег видит его и плачет. Рыдает, как даже на отпевании не выл. Это так пугает — и с этим придется жить.

Р

Олег учит себя не ревновать — это такая глупость. Серому восемнадцать стукнуло, и в узкой комнате общаги пьют дешевое вино — вкусно! Разумовский говорит, не замолкая — это, кажется, первый день рождения, когда поздравлял не только Олег с воспиталками, и это вдруг Волкова колет куда-то под ребра. За самого себя стыдно — наконец-то здесь Сережа свой, наконец-то Сережу здесь оценят — он среди этих цифр, алгоритмов, программ настоящий, живой, бесценно гениальный — последнее о нем Олег всегда знал. Но вместе с этим — как будто больше совсем не его. Серый взмахивает руками: — Забыл показать! Прикинь, че мне подарил Макс… Олег не хочет портить другу настроение — улыбается, ну Макс и Макс. Кто Макс, а кто Олег. И вообще — у него-то точно лучший подарок, Серый об этом с девятого класса мечтал — в настоящую филармонию. Разумовский роется в рюкзаке, достает из толстенного учебника странный лист. — Сказал, просто на паре нарисовал однажды, а тут повод нашелся, — Серый протягивает свой портрет — вот — сидит в профиль в поточке, даже ряды сзади прорисованы, волосы вот — по плечам, ручку в левой нарисовал. — Красиво, да? — Да. Олег смотрит на него — он улыбается немного пьяно. Красивый. И уже себя не тормозит: — Ты, наверно, ему нравишься, — от сказанного вслух даже как-то неловко. С девчонками у Серого, конечно, всегда не очень было, но это слишком — вот так вот лезть. А, может, и нравится. И что теперь? — Чего? Интонация такая странная, что Волков поначалу даже отрывать взгляда от листа не хочет. Но все-таки смотрит — и Сережа на него смотрит, не улыбаясь. — Извини…херню сказал. Не мое дело. Но Серый вдруг совсем мрачнеет, даже как-то грустнеет — Олег хочет себя по голове долбануть — блять, ну держи ты за зубами свой пьяный язык, и все свое вот это бесконечно предательское — красивый — так не делают друзья. И не думают. — Думаешь, я могу кому-то нравиться? Вопрос звучит так жалко, что Сереже за него стыдно мгновенно. Но Олег сам начал. Волков молчит недолго, смотрит в грустные голубые глаза и не может больше — тянется обниматься. Чувствует, как у Сережи сердце бьется, тот прижимается близко, так по-родному. И Олег говорит все-таки это глупое: — Мне нравишься.

С

— А тебя как зовут? — пацан шмыгает, утирая кулаком нос — осень, и у них тут ужасно холодно. Сережа не хочет говорить, как его зовут, и глупо молчит. С соседней кровати смеется Сидоров — чучело его зовут забей ты на него он у нас дурачок. Но пацан не уходит и хмурится: — Правда что ли? А че с тобой? Разумовский поднимает взгляд и впервые смотрит ему в лицо — за весь день пока не приходилось. Новенькие это всегда событие — либо будет очередная груша, либо очередной свой в стаю. Но у Сережи стаи нет, как и имени — он его так стыдится, что даже произносить не хочется, и выводить на тетрадях всегда неприятно. Кто вообще придумал людей сережами называть — ж — уродливая такая буква — видимо, у него родители были именно такие, как их Сидоров описывал. Но этот новенький Олег смотрит как-то все еще не так, хотя полгода назад Никита в первый же день его с другим запинал. — Не правда. Сережа меня зовут, — отвечает так тихо, что становится еще хуже. Надо было нормально ответить. И все. Ничего вдруг не случается. Этот Олег лишь кивает — понял. И садится назад, к Сидорову на кровать. Олег с собой откуда-то притащил карты — это всех пацанов подкупило. Скоро воспиталки отберут, но пока что весь вечер точно будут в дурака играть. Сережу, естественно, не зовут никогда. Охота хотя бы посмотреть, но это лишний повод — лучше в библиотеке посидеть, еще вон — полчаса до закрытия, и он «Остров Сокровищ» не дочитал. Разумовский поднимается с кровати, стараясь не чувствовать разъедающей плаксивой злости, как вдруг: — Будешь с нами, Серый? Серый — вот так его зовут.

Т

В одиночной камере страшно — слишком тихо, слишком пусто, слишком узко — всего слишком, и первые дни страх съедает до непреходящей тревоги. Разумовский скребется по бетонным стенам. Не ест. Не пьет. И надзиратели, и управление поражаются переменам — неужто сработало? русский дьявол сдает позиции? Боятся только голодовки. Сергей поражается темноте внутри себя, поражается — насколько бесполезно тело, как мало чувствует и может — слабеют руки — кусает их до белеющих следов — сводит сухожилия, и Разумовский чувствует, как слезы бегут по щекам — болят глаза. Стоит моргнуть, прикрыть, уснуть — все сжимается от ужаса, внутри холодно и мерзко, кроваво и пусто — боль не утоляется ничем, он не уходит никогда, после бесконечной боли наступает бесконечное бесчувствие — Сергей крутит у себя в голове все эти сцены. Кровавые стены, вопли этой гниды перед самой смертью, он бы вырвал его сердце, если бы сумел найти в сальной мерзкой туше — с каждой мыслью разгоняется запал — Разумовский не чувствует свое в себе, словно и смотрит, и знает, но нет чувств — в этом нет чувств. Вода на вкус как кровь — рвет почти мгновенно пустой желчью. Я не хочу умирать — последний раз думается, затухая. Мне так плохо — мне так плохо — Сергей раздирает щеку о бетон пола, пытаясь унять эту боль, и, обхватив самого себя обессиленно, замирает. Было легче даже у Рубинштейна, было проще даже на бесконечных таблетках — мне так жаль — от нельющихся слез сводит челюсть — мне так жаль. Все меркнет, и все еще так не хочется умирать — Сергей себя не помнит больше, только вот — в девять лет упал, когда прыгали на бетонных плитах, Олег нашел красивые стеклышки, потом — такие красивые камушки… пускали лягушек…прямо по заливу.

Ц

Целоваться — прекрасно. Первый раз у Сережи колени подгибаются. Олег водит по спине горячими ладонями, заваливает на скрипучую общажную кровать — дышат рот в рот — как вкусно, как хочется еще. Давай еще! Сережа тянется к мягким губам, у самого все в бесконечных ранках, чувствует как языки ласкают друг друга, словно… Олег отрывается, скользит по подбородку, по нежной шее — Сережа стонет, и — боже, блять — сам себя впервые так слышит, Олег впивается зубами в нежную кожу, почти рычит — вылизывает белеющую мочку — от горячего дыхания в самое ухо мурашки бегут по всему телу, пальцы ног схватывает мимолетной судорогой предвкушения. Целую тебя — и нацеловаться не могу. Вот — горячий поцелуй, как в образцовом порно — с языками, слюной, звуком смыкающейся влаги, постаныванием — шепотом в перерывах — я тебя хочу. Потом — Олег целует веснушчатые плечи, скользит пальцами у Сережи внутри — жаркого, узкого, чувственного. Хочется взять его всего, не опуская. Он стонет, не стесняясь — я так тебя хочу. Нежный, мимолетный, признавательный — ты. Лишь касанием губ передавая это — ты, тебе, тобой. В лифте. В коридоре общаги. В переулках города. В самолете. В машине. В Мехико — боже — даже в ресторане! Олег себе разрешает это — словно играть в жизнь богатых эмигрировавших геев — смеется сразу, отрываясь от губ со вкусом чили — ведь так и есть! Самый трепетный — в запястье, это на волчьем — весь твой, с тобой, вот здесь — и жмется к ладони. А вот — в шею, по позвонку, чуть выше седьмого, прямо по узкой линии темных волос — сережино признание — я для тебя, ты — бесценное. Олег скалится, пока Серый жмет его к стене в спортзале. В пустоте и яркости света на нем каждая капелька пота видна — Разумовский лижет по шее. — Дай хотя бы в душ схожу, — Олег улыбается, знает, что не даст. — Не дам, — Серый трется сзади, держит крепко, но недостаточно, и Олег подыгрывает, не освобождаясь. — Такой вкусный, — и раз — прижимается губами, вдыхая густой запах мокрых волос, — я так люблю тебя. Это в сердце поцелуй — самый редкий.