Кто я.

А кровь горячая-горячая, обжигает руки, растекается и бежит прочь, не оглядываясь, только её длинный хвост тянется по холодному, обжигающему босые ноги кафелю. Он жалостливо скулит, обняв себя руками и покачиваясь, словно ребёнок, в попытках успокоиться. Кто он? Смотрит в осколок недавно разбитого зеркала. Крошечная стекляшка показывает лишь глаза. И он пугается этих глаз. Этих несвободных глаз, скованных болью, скованных желанием доказать миру что-то. Кто это смотрит на него? Он кричит. Закрывает кровоточащими руками несчастные очи. Но всё равно видит. Иллюзия. Это лишь иллюзия, фальшь. Почему никто не замечает? Стены давят и жмут. Потолок словно вот-вот готов упасть на него. А может это вовсе и не потолок, а собственная черепная коробка обрушивается на него? Он сжимается в комок и смеётся. До чего же жалка загнанная в клетку птичка с отрезанными крыльями. Она не прыгает с ветки на ветку как раньше, и связки у неё надорвались… Кто-то неспешно шагает, наступая на алый хвост, и стук его наверняка тяжёлых ботинок разносится по помещению. У него холодный, как кафель, голос, наполненный презрением и бессердечием. — Снова потерялся, пытаясь рассмешить кого-то? Бедняга. Всё словно под водой, но Кто я слышит знакомый голос. Он захлёбывается в рыданиях, на саднящих коленях подползает к родным очертаниям, хватается онемевшими пальцами за края длинной рубахи, пачкая её подол кровью. — Кто я? Кто я?? Достоевский гладит по влажным волосам, грубо сжимая. Его руки подобны рукам божества, возвышающегося над всем. Он опрокидывает дрожащее тельце на пол, упиваясь своим превосходством, заставляя Кто я закрыть руками лицо с большим знаком вопроса на нём. — Возьми. Он протягивает карту из своей Большой колоды с лишь тридцатью картами в ней. Кто я всегда с обожанием смотрел на эту нестандартную колоду, так красиво играющуюся в чужих божественных руках. Он с неверием забирает предложенную карту, прикрывая ею глазное яблоко. Достоевский садится на корточки, заставляя обратить на себя внимание. Смеющиеся глаза показывают ему язык и корчат рожицы. — Ты - Николай Гоголь. Всего лишь шут. Полный безумец. Ясно? Тебе ясно? Кто я кивает. Однако в зрячем глазу мелькает сомнение. — Я не безумец… Достоевский ласково, словно даже по-доброму, усмехается, оглаживая рукой мокрую щёку. Наклоняется, ступая коленями на кафель, оказываясь у самого уха. Шепчет. Нет, шипит, словно змей. — А этого никто не узнает. Пока на тебе эта карта. И его усмешка пресекает все попытки стать свободным. Ведь его свобода теперь - глупая шутка. Идея безумца, которого едва ли будут слушать.