this is fine

      Даже находясь в вертикальном положении, сидя на полу из кафеля в ванной, Дрим чувствовал, что он тонул с каждой секундой всё больше и больше, пока в какой-то момент в лёгких совершенно не оставалось воздуха для совершения нового рваного глотка и было ощущение полнейшего мрака, отсутствия окружающего мира, звуков с так-называемой реальности, и собственная ненадобность в существовании, размышления о которой крутились на повторе, он буквально мог достать до дна в этих нескончаемых мыслях и захлебнуться окончательно. Было страшно. Страх и тихий ужас от своего же состояния захлёстывали по самую голову, а грудная клетка была готова разорваться на мелкие кусочки от «бабочек», что превратились из щекочущих и возносящих на небо в грубых, резких, желающих убить их обладателя, не оставить от него и живого места. В какой-то момент блондину показалось, что он не умрёт сейчас, а уже умер — руки онемели от холода, а спина вовсе предпочла не подавать признаки жизни, даже банальных спазмов от неудобного расположения не оказалось, хотя пару минут назад он отчётливо ощущал всё это. Мысли проскакивали одна за другой, не останавливаясь на какой-то конкретной, уделяя каждой всего лишь жалкую миллисекунду; не было адекватной последовательности, от собственного разума можно было ожидать чего угодно. А что дальше? Есть ли смысл продолжать? Если он встанет сейчас, сделает вид, что ничего не было, поможет ли это ему существовать дальше? Скорее всего нет.       Сил не было, как и желания жить дальше — всё заколебало до такой точки невозврата, что хотелось забиться в чёртовый угол в той же самой ванной и никогда не вылезать, не идти на контакт с пугающим внешним миром. А чего уж говорить об этих людях, которым только и нужно, чтоб почувствовать превосходство за счёт боли в глазах другого! Эти существа были лицемерными и отталкивающими, поступки которых были слишком сложны для понимания, из-за чего в голове сложилось понятие нежелания общаться с кем-либо новым, ведь в конечном итоге это приведёт к ещё бо‌льшему разочарованию; может быть, это означало, что у Дрима окажется около трёх близких друзей, но для него это было относительно неплохой новостью. Лучше иметь в своём окружении тех, кому можешь доверять свою жизнь, а не тех, кто будет не против использовать тебя для своих целей.       ...Но, будем честны, это всё равно было немного не обнадеживающим фактором.       В голове парня ещё больше обострились навязчивые мысли, крутящиеся без остановки, как бы он ни пытался закрыть уши руками до побеления костяшек, чтоб не слушать этот отвратительный голос, — он ничтожество, что требует к себе слишком много внимания и присмотра, да и в принципе то, что он не заслуживает всех тех, кто есть у него в жизни на данный момент. Что он сделал ради того, чтоб порадовать своих близких, показать свою любовь к ним? Верно, ничего. Он даже не заслужил их поддержки, он не заслужил ответных реакций на его глупые слова и действия. Единственное, чем он занимается изо дня в день, так это то, что хнычет о собственной несправедливости по отношению к нему, к его личности, в колледже и в семье, а его размышления приводят его в тупик. Сознание, что постоянно комментировало раздумья и телодвижения хозяина, в каком-то смысле было правдиво насчёт некоторых вещей: он слишком много анализировал какие-либо слова со стороны других людей, пытаясь отыскать скрытые подтексты, дабы не надеяться на хорошие исходы; все его переживания были надуманы и преувеличены, так как он хотел и делал из себя жертву в любом аспекте, таким образом заслуживая к себе такое необходимое в его натуре внимание.       Руки неприятно заныли, что от неудобного положения, в котором он так и оставался, забивая на собственную осанку и отёки конечностей, так ещё и из-за внушительных порезов на предплечье, что были сделаны пару минут назад, напоминая Дриму об их наличии. Кровь засохла не до конца, окрашивая кафель под ними в красные разводы, которые будто въедались в материал и ни за что не уйдут, служа воспоминанием о слабости и триггером, что блондин искренне игнорировал, как и оставшиеся отпечатки в самой ванной позади него. Канцелярский нож, которым он пользовался в течение всего этого времени, дабы принести себе такую необходимую боль, был в панике откинут куда-то под тумбочку — дело заходило слишком далеко и, абсолютно полностью понимая свои мысли и намерения, он пытался оттолкнуть себя от обрыва, хоть и получалось отвратительно и смешно. Пожалуй, он осознавал с чистой ясностью: если он сейчас не оттолкнет лезвие, то от его рук не останется живого места. Он убьёт себя. А кто про него будет вспоминать? Верно, никто. Да и для чего? Ничего сверхъестественного он не сделал в своей жизни, чтоб остаться у кого-то в сознании хорошим человеком, ничего не заслужил, ничего не изобрёл, даже банально друзьям приносил больше боли и страданий, чем радости. Какой хороший друг будет постоянно реветь тебе, используя как подушку или тряпку? Скорее это всё в ближайшем будущем произойдёт, как страшный сон: кто-нибудь (наверное, Сапнап, ибо жили они в одном доме уже который год) найдёт его в той же самой ванной с набранной водой, со вскрытыми венами и... А какой итог? Будет ли Сапнап оплакивать эту потерю? Он же является каким-то грузом, все наоборот радоваться должны. В чём смысл его существования? Если он продолжит жить, то принесёт лишь больше боли. Он убожество, что не заслуживает своих друзей. Они не должны терпеть такого ублюдка, как он, так почему они не откажутся от него сейчас, дабы не было с его стороны привязанности?       Хотя, боже, Дрим уже до такой степени привык терять друзей, что и тут он не удивится.       Мысли были слишком загружены, внутренний голос пугал и настораживал ещё больше, заставляя скрючиться в три погибели и попытаться заткнуть свой назойливый разум руками. Ногти впивались в нежную кожу головы, расцарапывая её чуть ли не до кровотечения, что было бы ещё ироничнее в сложившейся ситуации, а недавние раны открывались вновь из-за резких движений. Теперь мягкие, пушистые и с таким приятным отливом волосы были обречены на комки с кровью между некоторыми прядями, хотя... Блондину плевать. Он не имеет права жаловаться, он самостоятельно показывает свои слабые стороны и тем самым оголяя свои внутренние стороны, из-за чего им могут пользоваться остальные, так что это сугубо его вина; в его мозгу уже давно сложилось впечатление, что всё то, что он делает это всего лишь попытка привлечь к себе внимание, у него нет серьёзных проблем. Он жалкая малолетка, что решила использовать такую жалость к себе. Хотелось взвыть, как-нибудь приглушить своё подсознание со всеми этими яркими воспоминаниями и грядущими исходами, но оно, будто играючи и стараясь сделать всё, чтоб хозяин страдал ещё больше, продолжало душить мыслями о никчёмности его жизни, всего мира. И, увы, его мозг был в чем-то прав: если он умрёт прямо здесь и сейчас, то ничего не изменится. Он всего лишь человек из миллиардов таких же, его близкие запросто смогут найти ему замену, которая не будет требовать слишком много. Каков смысл горевать из-за такого, как он? Ублюдка, который приносит лишь неудачу и проблемы на каждом шагу, для которого нужно особое внимание, а иначе в силу своей привязанности он попросту потеряет интерес, чтобы после было не слишком болезненно отпускать человека из-за проскользнувшего холода между строк диалога.       — Дрим? Дрим, чёрт возьми! – видимо, вышеупомянутый до такой степени ушёл из реальности, что пропустил громкий скрежет открытия двери с помощью ключа, которым явно не могли попасть с первого раза, да и хлопок той самой двери он тоже не услышал; звонкий и встревоженный голос друга доносится до его сознания не сразу, он с горем пополам различает буквы, что он говорит, пытаясь сложить это всё в единое слово и выходит, честно говоря, не очень, ибо его мозг искренне не хочет идти на поводу хозяина, так что это остаётся фоновым шумом в их тихой квартире, что пробирает его до самых костей. Он старается изо всех сил не рухнуть на пол, не зареветь, так как голос в его голове продолжает твердить его бесполезность, а руки чуть ли не вырывают целые клоки волос. Он молится, чтоб его товарищ не решил проверить ванную комнату, чтоб тот решил, что он где-нибудь на улице или что-то ещё. Он не хотел, чтоб прямо сейчас он находился в одном помещении с ним. Он не хотел, чтоб после брюнет винил себя, что он умер буквально у него под носом. Было много того, чего он искренне не хотел или хотел, но чему он сейчас не мог никоим образом способствовать или опровергать.       Парень молчит: то ли из-за потери голоса от долгого неиспользования в этой яме самокопания и убийства морального состояния, то ли из-за полного отключения его ума на данной стадии. В какой-то момент он даже тянется рукой к ящику, под которым блестит лезвие канцелярского ножа, но ладонь падает в бессилии на кафель, испачканный в запекшейся крови. Ох, неужели его кровотечение наконец-то стихло? Хоть это и означало то, что остались бордовые полосы, идущие прямо вниз, до пальцев, и там уже полностью обрываясь, ведь встречали преграду в виде пола; правда, вверх, до сгиба локтя, были такие же полосы, хоть и менее большие в количестве, и в размере. Слишком много крови. Хоть и Дрим не был из тех, кто боялся её, это всё равно дарило ему опустошение и неприязнь к себе, что он продолжает заниматься этим. Как бы сильно он ни хотел избавиться от такой своеобразной привычки решать всё давление, выплескивая все накопившиеся эмоции в виде повреждения своего тела, выходило из рук вон плохо. Да и в целом, всё, за что он брался, по итогу оставалось незаконченным, ему не хватало силы воли и уверенности, что такой результат — это то, что будет иметь вес в будущем. Шёпот в его черепушке постоянно твердил и твердил, что он недостаточно старается, чтоб получить похвалу или маленькое вознаграждение. Ты приносишь проблемы. Почему ты не убил себя сейчас, чтоб было меньше переживаний? Сапнап за тебя беспокоится, а ты продолжаешь вести себя, как сволочь! Лучше бы ты сдох. Бэд и Джордж уже устали от твоих выходок, ты ни разу не сделал чего-либо, чтоб заслужить их любовь и поддержку.       — Заткнись! Я тебя не слушаю. Ты всего лишь плод моего воображения, пожалуйста, заткнись, заткнись, – окончательно сдавшись, вскрикивает блондин осипшим и уставшим голосом, что скорее можно назвать писком, а не криком, падая боком на кафель и игнорируя тупую боль в голове от неудачного столкновения с горизонтальной поверхностью. Горло болит от возобновления работы, так ещё и такого неожиданного, с повышением тона, но внимания на это не обращают, так как эта боль успешно игнорируется другими показателями. С такого ракурса была возможность дотянуться до лезвия, если, конечно, у тебя до сих пор остались силы на телодвижения, так что юноша не упускал прелестно хорошее стечение обстоятельств и ладонь нащупывает вышеупомянутый предмет. Нож был новым, зелёного, его любимого, цвета, купленным на этой неделе (или предыдущей? Честно, он уже давно потерялся во времени), просто немного... Испачканный в его собственной крови, что оставляла следы и на лезвии, и на пластике. Но ему было как всегда плевать. Абсолютно серьёзно плевать на себя, на свои руки, на свою никчёмную жизнь, что, наконец-то, закончится на такой ноте. Ему хотелось выдохнуть полной грудью, перестать бояться и напрягать себя по какому-либо поводу, терпеть несправедливость и перестать себя этим прикрывать. Он просто чертовски ленивый. Слышится противный, въевшийся в корку его мозга от частоты использования, из-за чего тянуло блевать, этот глупый и надоевший звук канцелярского ножа, когда только выкатываешь металл.       Слабая и дрожащая рука с лезвием в мертвой хватке тянется к предплечью другой, оценивающим взглядом выискивая более удачный угол для грубого пореза — тот явно оставит глубокий и памятный шрам, если всё в совокупности не доведёт его до конечной точки, из-за которой он в принципе не останется живым. Как минимум, тут роль большую может сыграть кровопотеря, что явно не являлось уж слишком маленькой. Нож находится буквально у недавних царапин, что под таким давлением выпускают пару капель красной жидкости из организма, как будто по команде, немного входит вглубь поражённой кожи и это ощущается так противно, что хочется ещё больше реветь. А голос, такой наглый и бессовестный, продолжает наговаривать страшные речи про необходимость закончить начатое, таким образом доказывая, что он не трус и держит свои же слова. Этот шёпот в черепе блондина уже предстаёт, как полноценное существо с когтистыми лапами, даже скорее руками с выгибающимися из стороны в сторону длиннющими фалангами чёрного цвета, и рожей, что невозможно было отнести ни к семейству псовых, кошачьих или другого вида животных, ни к человеческому — глаза с большими ресницами составляли причудливую форму, что при любом моргании вызывали ассоциацию с устрашающей улыбкой; худощавые конечности и выпирающие кости, рёбра, говорили про явное подтверждение отсутствия реальности данной фантазии, ведь в таком случае это нечто давно бы умерло, оставив за собой лишь прах от сгнившего материала; всем своим видом оно внушало страх, ужас и желание выблевать весь свой желудок от завтрака и обеда, хотелось промыть свои глаза с мылом и забыть об этом в следующую же секунду. Ужас, что забирался по позвоночнику всё выше, прямо к мозгу, и неприятно массировал кожу головы и даровал ощущения ползущих личинок среди прядей волос, съедал все его мысли изнутри и заставлял подчиняться его, ужаса, воле.       Размышления, которым было уделено около нескольких секунд, могли растянуться на тысячи и миллионы секунд, что в скором времени переваливали в предел часов, дней и даже годов, но... Разве это будет не бессмысленная трата такой нужной единицы, как время?       Оно стекало прямо по запястьям, в жилы и в вены забиралась с отточенной легкостью, проходила вскользь по волосам прямо в мозги, в нервы, куда угодно. Время являлось всем и ничем одновременно.       Сознание медленно отключалось, расплывалось в странные фигуры и силуэты, страшные голоса, которому решили придумать облик, или попросту самочувствие верно и быстро ухудшалось, из-за чего руки не могли удержать самую малейшую вещь и надавить посильнее, резко, дабы закончить эти страдания. Дрим закрывает глаза, что ужасно болели и от пролитых слёз, и от увеличенной нагрузки. Он устал видеть в своих действиях разочарование в собственной личности, что росло с каждым разом в геометрической прогрессии. То движение, которое должно принести чёртово облегчение и снять накопившийся стресс, приносит ничего. Буквально ничего: лезвие не ощущается на коже, не ощущается и боль после столкновения металла с предплечьем, что явно бы щипало и очень сильно ныло.       — Дрим, пожалуйста, открой глаза. Посмотри на меня, – мягкий тон Сапнапа выдёргивает юношу из двоякого состояния сна и реальности, возвращая в сознательное положение или некое подобие, хоть и голова отказывалась складывать всё в цельную картину. Нежная ладонь, что сжималась едва заметной хваткой около запястья с ножом, не давала воплотить действия и желания в жизнь; так вот какова причина отсутствия видимого результата от резкого телодвижения.       — Что ты здесь делаешь? – попытки выдавить из себя нечто бо‌льшее не увенчались успехом, горло отказывалось работать должным образом, так что блондин старается ухватываться за возможность говорить маленькие фразы.       — Я переживал за тебя, – соответствуя произнесённым словам тот вытаскивает из ладони друга нож и откладывает куда-то за спину, дабы лежащий на полу не предпринял каких-либо ещё странных затей. Тот легонько провёл пальцем в успокаивающем жесте по порезам, оценивая всю ситуацию, – Ты не отвечал на мои звонки и сообщения. Я искренне испугался за тебя и твоё эмоциональное состояние, потому что в последнее время приступы паники у тебя участились, что для меня стало поводом подорваться и отправиться домой. Препод по английскому меня убьёт, но плевать, потом как-нибудь разберусь с ним, – Ник устало вздыхает, – Клэй, ты как вообще? Что случилось? Я понимаю, что это трудная тема для тебя, но, пожалуйста, откройся мне. Я беспокоюсь о тебе и хочу тебе помочь банальной поддержкой или какими-либо делами, только, прошу тебя, не закрывайся от меня в такой момент. Я боюсь потерять тебя.       И вот сейчас до юноши доходит, что он опять поступает неправильно, ведь за него переживают и заботятся больше, чем он мог бы заслужить, ему хочется реветь ещё больше и, господи, он правда начинает плакать взахлёб и чуть ли не сворачивается в полноценный комочек под взглядом тёмных глаз, принося себе ещё больше дискомфорта и спазмов в теле, правда.. Ему не дают и двинуться с места, как его крепко обнимают и прижимают к себе, будто какой-то спасательный круг или необходимый воздух, забивая на количество крови, что могла с лёгкостью испачкать белоснежную футболку товарища. Важно ли это, когда ты наблюдаешь, как твой друг буквально угасает, теряет всю ту жизнерадостную энергию ребёнка, которую ты мог видеть в его зелёных глазах, таких прелестных и дарующих надежду на светлое будущее? Сейчас ты видишь лишь стеклянные, разбитые мечты, что можно проследить во всей его натуре, в его рваном дыхании и заплаканном красном лице; огонёк в очах погас, превратившись в обезжизненный тусклый свет серого оттенка, никоим образом не сравнившийся с тем, что было раньше. Он как только что распустившийся цветок, который в самом начале радуется новой жизни, возможности делать собственные решения и жить, жить, жить, а после слишком сильно зацикливается на жестоком внешнем мире и не может сделать и шагу, слыша оскорбительные комментарии к его личности. Это было несправедливо.       Клэй и секунды не думает, цепляется в ответ ещё сильнее, будто это единственное, на что он способен, руки в запекшейся крови оставляют следы, что было бы трудно извести из столь прекрасного цвета, но было плевать. Плевать. Плевать до такой степени, что хотелось тошнить. Плевать, ему хотелось закричать во всю глотку вновь, дабы всё услышали, что всё не имеет веса. Всё, хоть и имелись явные исключения.       Его мир максимально сильно сужался до маленькой, малюсенькой точечки, в центре которой находился его друг. Друг, который всегда находился рядом, что ни случилось бы. Мозг продолжал свои грубые фразы про то, что всё, что он имеет, он не заслуживает, что он не сделал ничего, дабы получить любовь и поддержку, только вот... Мысли были всё тише и тише, они были за подобием плёнки или губки, что быстро всасывала все эти навязчивые раздумья. Тепло чужого тела согревало и давало ощущение дома, домашнего уюта, того самого очага, что было так необходимо для того, чтоб дышать полной грудью без препятствий; благодаря Сапнапу большое количество страха и паники ушло, оставив за собой лишь осадок их наличия когда-либо, но теперь было... Лучше. Намного лучше, чем было.       — Ладно, я не буду заставлять тебя говорить, это явно не моё дело. Было бы отвратительно, если бы я заставлял тебя рассказывать что-либо против твоей воли, я думаю, – брюнет утыкается носом в шею товарища и нежно поглаживает по спине, таким образом стараясь дать ему определённый комфорт. Блондин расслабляется в объятиях и буквально обмякает, вытягивая шею, наслаждаясь прикосновениями больше, чем хотелось бы. Это вызывает смешанные эмоции по кое-какой причине, но он старается не заострять на этом внимание, не портя момент окончательно, — Но ты знаешь, что я всегда тут и всегда буду рад, что ты поделишься со мной своими переживаниями, ладно? Ты важный для меня человек, что ты бы там ни думал, и я никогда не откажусь от тебя. Я всегда рядом. Ты можешь доверить мне всё, что захочешь, я правда не буду осуждать тебя, чувак. Мы найдём какой-нибудь компромисс или вроде того, только.. Пожалуйста, не молчи. Это очень сильно пугает, больше, чем страшные слова ненависти, – Сапнап переводит дыхание после своей небольшой речи, а пальцы сильнее вжимаются в зелёную толстовку; видимо, он сам кое-как борется с эмоциями и старается не заплакать, дабы показать, что он держится, — А пока... Думаю, мне стоит помочь тебе обработать тебе раны? И, если вдруг у тебя появится желание, ты можешь рассказать мне всё, что накопилось, окей? Я не знаю, смогу ли дать тебе полноценную поддержку или совет по решению, но я буду стараться. Я не психолог, но дорожу тобой и твоим самочувствием.       Дрим издаёт тихое «угу», это всё, на что способны его голосовые связки, хоть и отпускает свои руки с туловища друга не сразу, слишком уж привыкший к этому разгоряченному телу и мягким рукам, что старались не повредить, а лишь уберечь от злого мира. Ник нисколько не торопил его и давал всё то, чего ему хотелось заполучить, так как в первую очередь он находился тут для Клэя; для Клэя, который нуждался в помощи, заботе и поддержке. Для Клэя, у которого язык любви — прикосновения, что могли снять весь накопившийся стресс, или хотя бы небольшую часть, и немного успокоить разбушевавшийся организм.       Спустя несколько долгих секунд (а может и минут, часов, кто знает? Никто из них не следил за временем, пока они находились рядом, в этом не было необходимости) Сапнап всё же поднимается с пола и делает пару шагов к ящику под раковиной, где и находилась аптечка на случай непредвиденных ситуаций. Конечно, он не был медиком, даже не близко, и не разбирался в том, как и что правильно оформлять, какие предметы лучше всего использовать для обработки, но.. Один из важных факторов, что бился в голове, как красный сигнал, и протекал по всем венам, — желание помочь и сделать всё, на что он способен. Первоначально брюнет хотел предложить переместиться с грязного и холодного пола на диван в гостиной, что был потрепан временем и всеми странными моментами в их совместной жизни в этой квартире, но заметив то, что блондин не имеет никаких сил даже на ровное положение, бросил эту затею: сначала обеззаразит, дабы не принести всякую заразу в раны, а после уже поможет подняться и перетащит в комнату старшего.       — Может быть немного больно, полагаю? Потерпи, чувак, – говорит Ник полушёпотом, стараясь не нарушать священную тишину над ними, параллельно с этим вытаскивая вату и перекись водорода из контейнера, — Если будет слишком больно, то можешь ущипнуть меня за руку или просто сказать что-нибудь, на что у тебя хватит сил, хорошо?       Ощущения и правда были не из приятных, хоть одновременно с этим и странными, необычными, и Дрим понимал это ещё в тот же момент, как только Сапнап поднял эту тему: будет чертовски сильно больно, как бы он не пытался оттянуть эти секунды. Парень закусил губу и старался не издавать слишком много шума со своими болезненными вздохами и шипением, хоть и выходило, на самом деле, с трудом. А его друг, кстати, неплохо справлялся с осуществлением плана, сформированного у него в голове; он прижимал ватку с нанесенной на неё перекисью к порезам, но при этом не злоупотребляя этим действием слишком много, каждый раз оставляя мгновения для успокоения. Как бы сильно он не старался отвести свои размышления в другое русло, но мозг отказывался полноценно слушаться своего хозяина — его друг выглядел уж слишком встревоженным, как какой-нибудь воробей с торчащими пёрышками в разные стороны, но при этом и очень сосредоточенным. Руки тёплые, чуть ли не горячие по некоторым меркам, что создавали удивительный контраст с холодным и буквально умирающим телом блондина, с окружением пола и ванной, хотелось льнуть к этому уюту больше, утопиться и никогда не выныривать на поверхность. Новый звоночек в голове не заставляет себя долго ждать, из-за чего старшему приходится сильнее стиснуть между зубами губу и пытаться отключить свой разум, будто его не существует вовсе. Хватит, чёрт возьми, просто заткнись.       — Сап? – на пробу старается проговорить Клэй, и, видя небольшой результат, что его голос всё же слушается его самого и не обрывается на середине, искренне радуется некоторому успеху, и продолжает вопрос, что его интересует, — Зачем ты продолжаешь это делать?       — Обработку? Я уже закончил-       — Нет, не это. Я не про это, – парень прерывает последующие слова от его друга и гнёт свою линию на поводу эмоций, накопившихся внутри. Может быть, это было достаточно грубо с его стороны, но младший и бровью не повёл, тёмными глазами обращая всё собственное внимание на него; он, кстати, не врал по поводу того, что он закончил с обеззараживанием, осталось только забинтовать предплечья и оставить таким образом, чем он займётся после того, как выслушает и даст ответ на вопрос со стороны блондина, — Зачем ты продолжаешь заботиться обо мне? Я приношу тебе одни проблемы. Ты сделал для меня так много, а я тебе толком никак не помогаю. Я не заслуживаю любви и заботы от тебя, понимаешь? Мне искренне страшно, – последнюю фразу он произносит намного тише, чем всё остальное, но человек прямо перед ним всё равно улавливает каждый звук.       — Дрим, посмотри на меня, пожалуйста, – тон до такой степени воздушный и мягкий, словно облако, хоть и прикоснуться ты не имеешь возможности. Вышеупомянутый следует просьбе и в эту же секунду брюнет соединяет их лбы и не получает протеста, прикрывая глаза, но всё также рассматривая из полузакрытых век на великолепие веснушек и шрамов на лице друга, — Я могу привести тебе сотню причин, понимаешь? Ты один из тех людей, что прошёл со мной через огонь и воду, всё ещё остаёшься со мной. Ты терпишь меня, а я всё ещё нахожусь рядом с тобой. Мы дружим уже сколько? Где-то десять лет, что-ли? Это одна из самых долгих и крепких связей, которые у меня когда-либо были в течение всей моей жизни. Ты поддерживал меня, находился рядом, а теперь то же самое я делаю и для тебя, чувак. Ты уж слишком сильно принижаешь себя, говоря, что ты совсем ничего для меня не сделал, — юноша говорит на одном дыхании, а после старается восстановить необходимый в лёгких воздух; с такого ракурса можно ощущать, как человек напротив шевелит губами и выдыхает, что блондин попросту не может оставить без внимания, — Просто вспомни, сколько моментов в нашей жизни было. Моя мать столько раз раньше спрашивала, а придёшь ли ты к нам на ужин или придёшь ли ты вместе со мной после школы, чтоб мы вместе занялись каким-то проектом или уроками. Господи, серьёзно, чувак, я думал, что она там уже помешалась на тебе и решила бы сделать из тебя моего сводного брата, вдруг если твои родители совсем поедут головой. Я помню, что я вроде был на тренировке, а у тебя случились некоторые проблемы с родителями и ты хотел посидеть со мной... Моя мама просто впустила тебя в наш дом и сказала оставаться в моей комнате, — брюнет усмехнулся, — Чтоб ты понимал, с остальными моими друзьями она обходилась более осторожно и не впустила бы их в наш дом, если меня не было. Моя мать знала, как сильно я дорожу нашей дружбой и тобой, через раз слушала все мои рассказы и про ситуации, что возникали за время нашего общения.. Ни она, ни я, не видели в тебе плохого человека, так почему я не должен от тебе заботиться?       Клэй молчит, переваривая только что полученную информацию, и утопает в этих мягких прикосновениях; мысли в его голове ещё больше путаются и не формулируются правильно, но он опять же игнорирует это. Замечая задумчивый вид товарища, Сапнап, используя этот момент, отодвигается на расстояние и берёт бинты, как можно нежнее старается забинтовать руки, дабы полностью закончить дело. На это не уходит много времени и сил, ведь главная работа по обработке уже закончена.       — Ник, пожалуйста, прекрати это, – жалобно требует старший и закрывает ладонями лицо, больно ударяясь затылком о бортик ванной, — Мне страшно, что из-за твоей заботы я могу влюбиться в тебя. Я не хочу портить наши взаимоотношения такой фигнёй, как влюблённость, я такой отвратительный, понимаешь? Мне страшно в один момент понять, что я буду надеяться на нечто бо‌льшее между нами, мне страшно, что это уже происходит. Пожалуйста, прекрати. Я не хочу рушить все наши моменты многолетней дружбы. Ты можешь понять, что от меня стоит держаться подальше? У тебя собственная жизнь, я не хочу..       Прерывает эту всю тираду брюнет, что мягко и невесомо прикоснулся губами к некогда разбитым загорелым костяшкам, заставляя обратить на него внимание. Дрим ощущает странный разгорающийся огонёк под грудной клеткой, прикосновение отдаёт жаром и грубой надеждой, про которую он и старался высказать.       — Успокойся, чувак, – Сапнап отодвигает руки от веснушчатого лица и одну вкладывает в свою же ладонь, перемещая её ближе к лицу. Тот продолжает оставлять мелкие поцелуи, только уже на бинтах, что в некоторых места уже пропитались кровью и отливали слабым красным оттенком, — Пойми, я люблю тебя. Воспринимай это что в первом, что во втором значении, что тебе ближе. Ты важен для меня, что ни случилось бы: хоть влюбишься ты в меня, хоть будешь любить меня, как друга. Мы будем в порядке в любом положении. Только пожалуйста, не молчи. Не замалчивай про собственные эмоции и говори о них как угодно. Даже если ты будешь любить меня в недружеском смысле, наша динамика останется такой же, как и была, понимаешь? Я не отвернусь от тебя и помогу пройти через это. За что я должен ненавидеть и отвернуться от тебя? Твоя ориентация нормальна, твои чувства ценятся и они будут услышаны. Мы найдём компромисс, – на конец Ник оставляет мимолётный поцелуй в шрам на носу, хихикнув от проделанной шалости, — Всё будет хорошо.