Где-то в Питере

      — Беги!       И Лера бежит. Сначала ускользает, прячется, потом догоняет. Бьет, уворачивается, снова бежит, прыгает по балкам, нет, не страшно, хотя до бетонного пола несколько метров пустоты.       Паркур или фриран — не поймешь, дух захватывает, и это, наверное, красиво — их гонки по пустым складам или заброшенному заводу. Им никогда не холодно — охота друг на друга разгоняет кровь, и неважно, что на улице мерзкая сырость и снег вперемешку с дождем, а от быстрого дыхания поднимается пар.       Два ловких играющих хищника, два сильных тела, два изворотливых разума. Им никогда не скучно — оба в глубине души наслаждаются. Скорость и опасность, молниеносная реакция. Толчок, прыжок, поворот. Бытие здесь и сейчас.       Лера говорит себе, что бежит ради расчета с Разумовским. Воплотить его безумную идею, обернуть на пользу городу, спасти семью и забыть все это нетрудно — так кажется, когда ее догоняет Олег. Им никогда не до сомнений — ни ему, ни ей. И не настолько плохи эти выматывающие занятия, и усталость куда-то девается, и тревога тает, и азарт колет сотнями мелких иголочек, и плевать, что этот может наблюдать за ними.       Лера бежит, потому что так говорит Олег.

***

      Лера спит.       Ей видится, что она в маленькой уютной оранжерее. Куда ни глянь, всюду сочная зелень, плотные листья, хрупкие побеги; длинные лозы, оплетающие деревянные решетки. Ее окружают прелестные золотые цветы, к их аромату примешивается запах благовоний и почему-то табака — во влажном воздухе он кажется особенно чуждым, не подходящим этому месту.       Сквозь листву Лера видит юношу в цветастой рубашке, еще почти мальчишку. Он сидит, согнувшись в три погибели над цветами, и, кажется, плачет. Лера хочет подойти к нему, расспросить и утешить, но нежно-зеленые листики превращаются в лианы, усеянные шипами, вмиг обвивают ее тело, сдавливают руки и ноги, подбираются к шее, пытаясь задушить, и ей становится страшно. Она убеждает себя: всего этого не существует, просто боль, которую она испытывает наяву, просачивается в сновидения, превращая их в кошмары.       Стоит подумать об этом, как хватка лиан слабеет, и Лера выбирается из зеленого плена. Юноши нигде нет. Табачный запах усиливается, а лианы превращаются в змей с темно-красными глазами, с шипением преследуют ее, и она бежит прочь, но вместо выхода из маленькой оранжереи обнаруживает запутанный садовый лабиринт. Там темно и сыро, но другого пути нет, и Лера, дрожа, пробирается через него ощупью, ветки хлещут ее во мраке, царапают лицо…       Впереди свет. Кажется, блестит вода. Слышатся голоса, и обрадованная Лера, уклоняясь от ветвей, спотыкаясь о корни и шепотом ругаясь, спешит к людям.       Она выходит к полноводной реке — тяжелые черные воды ее на удивление спокойны. У берега в лодке пожилой дяденька, то ли рыбак, то ли турист. Рядом еще трое незнакомцев, сидят вместе, пристально разглядывают Леру. Мрак не рассеивается — вокруг одна бесконечная и бездонная ночь, только закрепленный на носу лодки факел ярко пылает.       — Здравствуйте, — неуверенно говорит Лера. — Вы меня на тот берег не отвезете?       Дяденька холодно улыбается ей:       — А чем ты, девочка, мне заплатишь? Последние штаны снимешь?       Лера непроизвольно смотрит вниз — на ней только пижама.       — Ну... Я помочь могу чем-нибудь! — предлагает она.       Дяденька смеется и кивает хихикающим приятелям.       — Вот ведь как бывает, — говорит он. — Многие ко мне попадают, много чего просят, а вот помочь еще никто не пытался. Но нет, деточка, никуда я тебя не повезу. Не ждут тебя на том берегу, и на этом у тебя немало дел. Иди-ка побыстрее отсюда.       — Куда же мне идти? — растерянно спрашивает Лера.       — А по реке и иди, вода тебя выведет.       Лера, кивнув, спешит прочь от странных людей, уходит по берегу все дальше от огня, и наконец вокруг нее смыкается чернильная, вязкая, непроглядная тьма. Она живая. Она будто дышит, что-то в ней шевелится, движется, и в ушах Леры отдаются тысячи шепотов:       — Приш-шла… Приш-шла… Она приш-шла…       По ногой вдруг разверзается пропасть, и Лера едва не падает. Она понимает: перед ней обрыв, дальше идти некуда.       — Что, страшно? — раздается сзади насмешливый голос. Где-то она его слышала.       Лера оборачивается и во тьме скорее чувствует, чем видит высокую фигуру — прямо перед собой. Это человек и одновременно что-то иное. Глаза у существа светятся, короткие волосы кажутся ослепительно белыми. Горло Леры сжимает могучая рука, и кажется, что в шею вот-вот вопьются когти.       — Не хочешь отвечать? — спрашивает фигура. Лера и хотела бы, да не может. — Ладно, лети так. А по дороге подумай, кому служишь и зачем.       Существо, приподняв Леру, швыряет ее в пропасть, и Лера действительно летит — бесконечно, как Алиса, падающая в кроличью нору. Она не может ни кричать, ни дышать, она пытается хотя бы сгруппироваться, понимая, что это бесполезно: еще несколько секунд — и от нее не останется мокрого места… Но Олег говорил: «Падаешь — группируйся».       Внезапно Лера с грохотом приземляется на четвереньки. Вокруг по-прежнему темно, но это не жуткая непроницаемая мгла, а обычный поздний вечер в городе. Под ногами металл — железная балка. Лера озирается и понимает, что оказалась на заброшенном заводе, где они с Олегом тренировались в последний раз.       …не страшно, хотя до бетонного пола несколько метров пустоты…       Лера вглядывается в полумрак, силясь заметить хоть какое-нибудь движение.       — Олег! — кричит она, радуясь тому, что все закончилось. — Выходи, я знаю, что ты там!       Никто не отвечает. Спрятался, ждет. Лера, воспрянув духом, легко бежит по знакомым балкам, перемахивает через препятствия, спускается, стараясь не шуметь, по лестницам и оказывается внизу, в просторном пыльном помещении, заваленном мусором, штукатуркой и битыми кирпичами. Кажется, бывший цех — кое-где еще остались направляющие для станков.       В центре помещения кто-то стоит.       — Олег? — зовет Лера.       Почему он не убегает и не пытается догнать ее? Испытывает? Выжидает?       — Ладно, — Лера бежит к нему, готовясь отражать удары, но человек даже не шевелится при ее приближении. — Олег? Ты чего?.. Это ты?       Безмолвная фигура — действительно Олег, но он будто неживой. Стоит, безвольно опустив руки, не пытаясь защищаться. Наверняка проверяет на доверчивость!       — Ага! — Лера с разбегу толкает его, и тут ее охватывает настоящий ужас, от которого леденеет внутри, немеет язык и подгибаются колени; такого она не испытывала даже в оранжерее и при падении в бездну.       Под ее пальцами крошится древний камень. Статуя.       — Олег… — еле слышно спрашивает Лера. — Как же это? Кто сделал это с тобой? Во что они тебя превратили?..       Она бессильно прикасается к холодным каменным рукам. Глаза обжигает слезами.       — Олег! Оле-ег…       Лера не знает, почему плачет. Она не любит Олега, и он не любит ее. Они не близки. Они не друзья. Их даже учителем и ученицей сложно назвать — их ничто не связывает, кроме тренировок и этого, который почему-то на сей раз не ищет Олега, не приходит за ним.       Что произошло? Сколько времени он стоит так, одинокий каменный рыцарь, до последнего защищавший того, кому был верен?       Слезинка катится по груди Олега, стынет, оставляя мокрый след, и Лера внезапно улавливает чуть слышную речь, слабую и сбивчивую:       — Я… не смог. Не справился. Я знаю… многое. И Вад, и еще кое-кто... Ты тоже знаешь. Ты видела. Серый… Он был… был в этом, но понимает меньше всех. Я не сумел… не сумел объяснить, защитить, не рассказал… Я хотел, пытался, но я не спаситель… Просто страж. Теперь твоя… твоя очередь воевать, Валера.       Лера не знает, говорит с ней статуя или ее собственное воображение, но она бережно стирает влагу с камня, без стеснения раздевается и набрасывает на каменные плечи пижамную рубашку. Больше она ничего не может сделать.       — Я справлюсь, — тихо и горестно говорит она, подразумевая не спасение Разумовского, а нечто намного большее. — Ты же учил меня, и мы справимся — вместе. Я буду приходить к тебе, и мы сможем говорить. Хорошо?       Статуя хранит молчание.       Лера напоследок проводит по могучей ледяной груди, и внезапно ее рука нащупывает что-то неровное, какие-то символы, выбитые в камне. Она не видит их в темноте, но по очертаниям один из них похож на глаз.       Лере кажется, что он смотрит прямо на нее.

***

      Лера просыпается и пытается отбросить безумный сон прочь. Первое, о чем она думает, — о том, что где-то недалеко спасенный Олег. Разумеется, он жив. Так же лежит в кровати, так же страдает от боли — не каменный же на самом-то деле, так же пытается уснуть. А этот, наверное, вьется рядом, умоляет простить, терзает его своей заботой, такой запоздалой и ненужной, ведь все уже случилось, мог бы и раньше подумать…       Несчастный псих. Олег вроде все понимал, вроде предупреждал, а потом встал-таки на его сторону. Лера догадывается: так было всегда. Так будет всегда. Чертов Гражданин на всю жизнь останется для Олега единственным и сам не выпустит его из когтей. Как же, ведь он, Олег, такой удобный и преданный, ему не только сердце — совесть не позволит бросить Разумовского... Они что, всерьез думали, что она ничего не видит, не знает, не замечает? Не понимает, что этот сидит на всех тренировках не просто так — ревнует, демонстрирует, что у него все и всё под контролем, что Олег — его собственный, что никому, даже Чумному Доктору, он не даст излишне приблизиться к своему Волку?       Но ничего, и у нее будет свое собственное. Уже есть, давно, с самого детства, что-то без названия, но такое, что сильнее страсти, выше привязанности и страшнее чудовища в подворотне.       Боль возвращается. Лера, морщась, осторожно садится на кровати. Ее настигает смутное ощущение: что-то происходит прямо сейчас. Какие-то тени сгущаются вокруг нее, Олега, Разумовского, что-то меняется — в городе, во всем мире, приходит в движение, и остается ждать момента, когда она понадобится, потому что — она чувствует — неведомая река, имени которой никто не помнит, подхватила ее и несет, и ничего уже не будет так, как раньше.       «Готовься. Начинаем», — обычно говорит ей Олег. Пусть говорит. Лера готова, потому что так решила она.