Ничего святого (кроме твоего имени)

Вторник. До Нового года шесть рабочих дней. Мой взгляд мечется между экраном ноутбука и несколькими исписанными листами А4. Столбцы цифр и формул кажутся бесконечными. В цеху ежегодная инвентаризация, а это значит, что каждый грамм химикатов должен быть учтен и, самое главное, сведен со значениями в базе. Ругаюсь сквозь зубы, потому что часть позиций как раз таки не сходится. — Ксюша! — Что? — она выглядывает из лаборатории. Ее волосы растрепаны, на рабочем халате следы по крайней мере трех разных порошков. Пока я свожу ведомости в компе, ей надо все это взвешивать физически. Безрадостно смотрим друг на друга. — Куда дели килограмм щелочи? — спрашиваю я. — Была закрытая банка вон там. — Ты уверен? — Само собой, — нет, блин, не уверен. Меня не было всего неделю, и я все еще в своем уме. Вчера, в первый день после больничного, я вообще всю смену провел в дикой запаре, пытаясь быстро ликвидировать все негативные последствия своего отсутствия. В конце года халявить недопустимо. — И как ты это понял? В твоих записях невозможно разобраться, — поджимает губы Ксюша. Претензия, конечно, заслуженная, но я никогда и не пытался делать их понятными для кого-то другого. Зачем бы мне это? — Я просто помню, — настаиваю я. — Так что могло случиться? Ты всегда после смены проверяла все по чек-листу? Не было посторонних в лаборатории? — смотрю в сторону нужного шкафа. Пустое место на полке как раз над маркировкой «NaOH (тв.)» сразу привлекает внимание. И как можно не заметить? — Да кому нужна твоя щелочь? — в голосе Ксюши слышно раздражение. — Неужели нельзя списать на потери? Как-нибудь уж закроем год. — Дело не в этом. Меня волнует, чтобы опасные химикаты не попали не в те руки, — скребу подбородок с двухдневной щетиной. С этой чертовой работой даже побриться некогда, что уж говорить про все остальное. Свята я не видел с выходных, и это не способствовало хорошему расположению духа. — Не драматизируй. Скорее всего, что-то неправильно посчитали, где-то больше потратили на раствор. К тому же я брала щелочь, чтобы посуду мыть, а то новых стаканов не дождешься, — звучит не особо убедительно, но похоже, она и правда ничего не знает. — И вообще лучше бы тебя интересовали новогодние премии, — продолжает бурчать Ксюша. — Пока ты болел, я тебя заменяла на общем собрании. Мартыненко намекнул, что можно ничего не ждать. — И что я могу поделать? — В прошлом году же что-то смог. Тогда у нас был другой начальник производства. И у компании лучше обстояли дела с деньгами. Я всего лишь аргументировал необходимость их перераспределения на премии. Но если денег не так много, то и говорить не о чем. Объясняю это Ксюше. Та смотрит на меня так, будто я предатель. Вот и старайся после этого. Теперь от меня по умолчанию ждут таких же успехов, что и в прошлом году, а то и больших. В то время как Мартыненко спит и видит, как бы отобрать у нас даже то, что есть. Такой прессинг напоминает нахождение между молотом и наковальней. Конечно, моя работа не всегда была такой напряженной. За пять лет здесь вообще изменилось многое. Началось все с того, что я бросил университет, не доучившись несколько семестров. По иронии устроиться получилось по специальности. Наверное, потому что стартап со штатом меньше двадцати человек не слишком пользовался спросом у соискателей. Потом компания стала стремительно развиваться и постепенно дошла до численности в пару сотен человек. И да, образцовым сотрудником меня не назовешь. Когда мне надоела рутина, я стал оптимизировать рабочий процесс так, чтобы делать все максимально быстро, а остаток времени посвящать общению или отдыху, чтобы после восьми часов на заводе не помирать от усталости. Личная жизнь — не менее энергозатратный процесс. Так что каждый будний день в половину пятого я успешно забывал о рабочих проблемах до следующего утра. Также помимо собственной я умеренно облегчал жизни своих работяг. Знал, какой план способна выполнить моя бригада, и специально занижал цифры. Чуть-чуть. Это никому не мешало и всех устраивало. Но постепенно моих друзей в бригаде становилось меньше, пока не осталось никого, с кем мне хотелось бы общаться. Ну а Мартыненко — просто классический начальник-мудак. Ему очень важно, чтобы мы были заняты. Всегда. Ежесекундно. Ну да, ну да, так и послушались. С момента его назначения на должность я балансировал на тонкой грани под названием «пока не спалили». Каждое утреннее собрание теперь похоже на своеобразную викторину. Мне нужно отвечать на вопросы максимально быстро и так, чтобы мою хитрую смесь лжи с правдой нельзя было раскусить. Впрочем, я уже имею соответствующий опыт. Искусство врать всегда играло в моей жизни не последнюю роль. «Нет, мам, в школе все хорошо. Даже не знаю, откуда этот синяк» «Мой отец не сможет прийти, он много работает» «Да мне все равно, Кир. Мы можем быть друзьями и трахаться, если хочешь» — Я поспрашиваю, но ничего не обещаю, — говорю я, едва веря в успех. Но раз уж начал, то надо гнуть свою линию. Ксюша чуть улыбается, кивает и возвращается к работе. На моем телефоне звенит будильник, поставленный, чтобы не пропустить обед. Выхожу из блока и иду по огромному производственному цеху, в окна которого заглядывает несмелое декабрьское солнце. Мне немного жарко, так что незастегнутый синий халат развевается за моей спиной. Несколько человек здороваются со мной, но в основном со всеми я виделся еще с утра. Краем глаза замечаю хмурого Калинаева. Тот настраивает новую саше-машину для упаковки мелких деталей в пакетики. Машина щелкает пару раз, а затем затихает, зажевав пленку. Калинаев смотрит на нее с угрозой, словно планируя сдать в металлолом, если она сейчас же не заработает. Усмехаюсь себе под нос и прохожу мимо. Столовая украшена, но довольно колхозно — розовой мишурой и гигантскими снежинками, свисающими с потолка. Елки почему-то нет. Заморин отписывается в чате, что опоздает минут на пять. А вот Лафер уже сидит за нашим столом и доедает второе, на что я вопросительно поднимаю брови. — Догадайся, что случилось, — вздыхает она. — Теперь нас выгнали на обед раньше, как дособрали партию. Короче, как угодно, только не вовремя. — Сколько тебе осталось? — спрашиваю я, с подозрением рассматривая положенную мне селедку под шубой. — Минут двадцать. Или ты про то, как скоро я вскроюсь от этой несправедливости? Фыркаю, пока она пихает меня в бок. Старая добрая Лафер. К счастью, произошедшее между нами в выходные никоим образом не изменило наших отношений. Скорее наоборот, несмотря на то, как тяжело мне далась откровенность, теперь я ощущал, что мы с Лафер еще больше сблизились. — Кхм. Синхронно поднимаем головы. Перед нашим столом стоит Калинаев и сверлит меня взглядом. Совершенно недобрым, впрочем, я ему не уступаю. Из моей памяти еще не выветрились его угрозы. — Я сяду? — спрашивает он, кивая на стул Заморина. На нем, конечно, не подписано, но все знают, что мы сидим втроем с тех пор, как Кир уволился. Прежде чем кто-то из нас успевает ответить, приходит Заморин и абсолютно невозмутимо занимает свое место. Достает из рюкзака три самсы и кладет две на середину стола, чтобы мы с Лафер забрали. Все естественно и привычно, даже без слов. И это подает мне идею. Вместо того, чтобы портить себе обед разборками с Калинаевым, я просто его игнорю. Как я уже сказал, он может ненавидеть меня сколько угодно, дела мне до этого нет. — Самса подорожала, — светски замечает Заморин. — Намекаешь, что тебе надо увеличить финансирование? — интересуюсь я. — Ой, только давайте после зп, — Лафер опять перестаралась с обновлением своего гардероба и теперь на мели. Калинаев, который все еще продолжает торчать в некомфортной близости с нашим столом, раздраженно окликает меня по имени. Люди с соседних столов начинают оборачиваться, но, заметив говорящего, быстро отводят глаза. У Калинаева неважная репутация. — Лафер, ты что-то слышала? — вдруг спрашивает Заморин. Выражение его лица непроницаемо — мне такому учиться и учиться. — У меня вроде какой-то шум в правом ухе. — Неа, а ты? — она смотрит на меня. — Ничего подобного. Сходил бы ты к лору, Заморин, — поддерживаю идею друга я. — Ну и пошли вы, уроды, — не выдерживает Калинаев и топает прочь. — Чего он от тебя хотел? — немного неразборчиво спрашивает Заморин, едва прожевав свою самсу. — Докопаться, — отмахиваюсь я. Медлю пару секунд, думая, рассказать ли о приключении, приведшем нас со Святом на крышу. Нет, не стоит. Остаток обеда проходит стандартно. Заморин рассказывает, как выбил очередную «платину» на приставке, а также закупил новый табак для кальяна. Я давно у него не был, так что обещаю выкроить время и зайти в гости. К сожалению, в предстоящие выходные я уже занят. Мне предстоит поездка в поселок и знакомство с семьей Свята. Не знаю, почему, но предчувствие хуже некуда. Когда я возвращаюсь на свое рабочее место, саше-машина уже работает исправно и штампует пакеты. Из любопытства подхожу чуть ближе. Меня всегда восхищает, как за пять лет крошечное производство, на котором все собиралось вручную, становится все более и более автоматизированным. И я вроде как часть этого процесса. Оператор, который стоит за машиной, приветственно кивает мне. Он работает совсем недавно, так что я еще не успел запомнить его имени. — Сколько она делает в час? — интересуюсь я. Вопрос в духе Мартыненко, но привычка высчитывать эффективность всего происходящего глубоко въелась в мой мозг. — Пока не очень, — громко отвечает оператор, перекрикивая шум машины. — Будем разгонять постепенно. Сейчас, подожди… Машина стопорится и останавливается. Парень лезет в механизм, пытаясь понять, что где зажевало. — Может, Калинаева… — начинаю я, но уже поздно. Щелк. Багровые капли на бетонном полу, на стене, пара даже на моих кедах. Вдох-выдох. Кровь все еще здесь, да и никакие другие симптомы не проявляются. Настоящая. — …позвать? Заканчиваю предложение по инерции, хотя тут надо звать не Калинаева, а скорую. Палец оператору, конечно, не отрубило, но зажевало основательно. Несколько человек останавливают свою работу и стекаются ему на помощь. Слышатся испуганные возгласы. От шока парень даже не орет или ругается, просто смотрит на свою окровавленную руку, а потом почему-то на меня. Моя голова начинает кружиться, я изо всех сил впиваюсь ногтями в ладони, словно удерживая ускользающий контроль. Иду за аптечкой на ватных ногах. У нас в блоке тихо, все на обеде. Иду до шкафчиков с личными вещами, сверху которых лежит набор первой помощи в большой синей сумке. Роюсь внутри, стараясь сообразить, что кроме бинтов и перекиси может пригодиться, когда до меня доносится разговор из-за приоткрытой двери в лабу. Обычно я не особо прислушиваюсь, но тревожность выбивает меня из колеи и заставляет остро на все реагировать. — …избили, так что в больницу попал, — говорит одна из Ксюшиных подруг из бригады. — И правильно. Может, хоть пропаганда эта прекратится, — а это уже сама Ксюша. — У нас вон тут пропаганда ходячая в руководстве, — фыркает вторая девушка. — Думаешь, он правда с Алексеевым? Мерзость какая. — Конечно. Иначе с чего бы Алексееву увольняться? Умное решение, кстати. Я едва не роняю перекись. Гневная пелена накрывает меня с головой. Нет, за себя мне давно не обидно. Но когда они уже отстанут от Кира? Вместе с жилкой на моем виске в голове бьется мысль, что именно эта бесчеловечная позиция общества медленно, но верно привела Кира к подавлению себя. А скольких людей еще приведет? «Умное решение было бы твоей матери аборт сделать» Едва удерживаюсь от того, чтобы зайти и выпалить это. Вдох-выдох. Это не поможет. Единственный верный способ борьбы с людской глупостью — это распространение правдивой информации. Только вот учить этих двух идиоток — выше моих сил. «Вот ты им нормативы занижаешь, премии выбиваешь… Зачем? Думаешь, хоть один из них помог бы тебе в ответ?» А Кир, оказывается, был прав. Круто разворачиваюсь и ухожу на помощь пострадавшему оператору. Перекись уже не нужна, потому что я долго копался, но дополнительные бинты пригождаются. Кризис минует, оператор благодарит всех за помощь и собирается в больницу. Хоть до последней стадии, когда он был бы вынужден доработать смену с травмой, мы еще не скатились. Но остальные люди все равно быстро возвращаются на свои места, боясь гнева великого и ужасного Мартыненко. Собираюсь последовать их примеру, но на полдороги понимаю, что никуда не пойду. Вернее, пойду не туда. Сворачиваю на темную лестницу, миновав тяжелую дверь, открывающуюся магнитным ключом. Быстро спускаюсь. Мои кеды шлепают по ступеням. Становится холоднее. Выхожу в белый-белый двор. На улице морозно, снег пышный и свежий. Где-то неподалеку шумит погрузчик, но это все, что нарушает тишину. Дышу, не обращая внимания на холод. Давай, ты сможешь, не скатывайся в приступ. Позади скрипит дверь. Поворачиваюсь, вижу Калинаева, и меня тут же ломает. Ничего я не могу. Зрение прыгает в кровавый спектр, горло забивается душащей тошнотой, а сердечный ритм издевательски замирает. Лицо Калинаева больше похоже на резиновую маску из-за свисающей, отслаивающейся кожи. Мое подсознание, кажется, в курсе, что кожные заболевания вызывают во мне брезгливость, поэтому я крупным планом вижу все эти язвы и струпья. Кашляю, согнувшись пополам, а потом меня начинает тошнить в кровавый снег. Плохо переваренной селедкой под шубой, самсой… всем подряд. Калинаев булькает что-то полусгнившим ртом и кладет мне на плечо свою гниющую лапу. В отвращении сбрасываю, не переставая давиться собственной рвотой. Все мои внутренности сжимает в комок, и кажется, что я уже никогда не приду в себя. Раньше приступы заканчивались, прежде чем я успевал почувствовать их полностью. Но сегодня все по-другому. И это… больно. Не где-то конкретно, а просто во всех напряженных до предела нервах, в каждой клеточке моего тела. Я словно заперт в тесной, не вмещающей всего меня оболочке. А едва я, наконец, откашливаюсь и пытаюсь встать ровно, схватившись за водосточную трубу, та оказывается красным пульсирующим щупальцем, вместо присосок усыпанным разномастными глазами. Рационально я понимаю, что все происходящее — лишь моя тревожность в сплаве с больной фантазией. Но какое тут рационально, когда я совсем теряю контроль. И чувствую себя настолько отвратительно, что просто хочется умереть. Калинаев продолжает что-то бубнить, не понимаю ни слова, будто он говорит на незнакомом языке. Снова хватает меня с упорством гребаного маньяка. От его пальцев тянутся нити вонючей зеленой слизи, от которой меня чуть не начинает тошнить по новому кругу, хотя уж нечем. Пытаюсь вырваться из последних сил. Вроде получается, но мои ноги заплетаются и я падаю в гору ржавой арматуры. Острые палки бьют по моему телу, а мне все равно — лишь бы подальше от Калинаева. Отползаю назад, барахтаюсь в багровом месиве из крови и снега. Черное небо нависает совсем низко, словно потолок. Закрываю глаза. А когда открываю, небо такое же белое, как и снег. Неподалеку орут вороны, не поделившие еду. Арматура самая настоящая, твердая и пачкающая ржавчиной мой рабочий халат. В горле ужасный привкус рвоты, а на спине походу будет десяток синяков. Это закончилось. Закончилось. Начинаю тереть лицо холодным восхитительным снегом. И неконтролируемо смеюсь, не в силах поверить, что болезненный приступ прошел. — Псих, — бросает Калинаев, сплевывая в сторону. Смотрю на него, склонив голову и все еще улыбаясь. — Ты принял что-то? Внимательно смотрю на него, оценивая ситуацию. Калинаев запросто растреплет всему заводу, что я сумасшедший. Так же легко, как и рассказал про нас с Киром. Но не похоже, чтобы он понял, что конкретно произошло. — О, так ты не знаешь, — веселюсь я, не в силах сдержать эмоций. Злорадство смешивается с облегчением. — Не о чем посплетничать? Он пялится прямо на меня, и его бессилие приносит мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Какая к черту разница, что он обо мне подумает? Остатки приличий внутри меня рвутся и комкаются, превращаясь в ничто. Похер, ничего не боимся. — Только и можешь, что слухи разносить, угрожать и прикапываться. Бедняга, так жаль тебя, — продолжаю я. — Заткнись! — орет на меня Калинаев и даже замахивается, чтобы ударить меня ботинком в лицо. — Давай, милости прошу. В тюряге по тебе как раз соскучились, — предлагаю я, раскинув руки. — Ты страх потерял, я не пойму? — рычит Калинаев. — Забыл, что я знаю, где живет твой блондинчик? — А, этот. Ну, валяй, делай что хочешь. Мы все равно расстались, — вдохновенно вру я. Как все-таки хорошо, что настоящего адреса Свята у этого ублюдка нет. По телу распространяется тепло от мысли, что мой парень в безопасности. Наверняка сейчас сидит у себя в комнате, пьет чай и сосредоточенно стучит по клавишам ноутбука. Я не знаю, как справился бы без него. Болезнь так быстро прогрессирует, что я, возможно, не успею ему сказать… Мысль раскаленным штырем таранит мой мозг, и додумывать ее слишком больно. У меня еще есть время. Еще есть. — Почему это? — Потому что меня достали гребаные уроды, лезущие в мою личную жизнь. Я решил обезопасить невинных людей от себя, — вполне серьезно говорю я и наконец нахожу в себе силы встать. Во всем теле неприятная слабость, но ничего такого, что не смогла бы решить горячая ванна. И упаковка жвачки. Две. — Чего? — бычит на меня Калинаев и заступает мне дорогу. — Эй, куда собрался? Я же говорил, что некоторым людям объяснять что-то бесполезно. Они с бараньим упорством отказываются осмысливать свои действия и делать выводы. — Работать. Чего и тебе советую. Пока другой станок еще кого-нибудь не покалечил. — Да этот оператор сам виноват! Жму плечами и возвращаюсь в здание. У таких, как Калинаев, всегда виновен кто-то другой. И жена его сбежала от тирании, вот стерва, и в тюрьму посадили ни за что. Я, конечно, в курсе, что ничего не закончено. Что Калинаев снова попробует со мной поквитаться. Что он мерзкий привязчивый паразит, присосавшийся к моему больному сознанию. Но избавиться от него по-хорошему не выходит, а значит надо менять тактику.