Ничего святого (кроме твоего имени)

За десять часов до Х — Котан, прекрати! — Свят пытается сделать вид, что его ни капли не заводит то, что я обнимаю его со спины. Я решил рассказать ему о прозвище, придуманном Замориным, и, конечно, он тут же его подхватил. — Наш завтрак сгорит. — Я не голодный. — Не обсуждается, — Свят пытается вытряхнуть мои руки из-под фартука, что получается у него так себе. — Может, ты просто готовить не умеешь? — Не исключено, — хмыкаю я. Интереса к кулинарии у меня никогда не наблюдалось. — Помоги мне нарезать помидоры, — просит Свят, чем наконец прекращает мои приставания. Просто это наше первое утро без его соседей, без Кира и Вероники, в максимально комфортной атмосфере моей квартиры, и трудно не проникнуться его очарованием. За окном кружатся снежинки, мягкий свет ложится на красный кафель, а запах яичницы и кофе даже вызывает аппетит. Я становлюсь рядом со Святом и под его руководством выполняю довольно простые манипуляции. Свежий порез на моей ладони, скрытый бинтом, немного побаливает. Пытаюсь это игнорировать. Вчерашний вечер был тем еще кошмаром. По крайней мере до тех пор пока я не вернулся домой. Всю дорогу в метро мысли о Кире не давали мне покоя. Что он рассказал Заморину? Всю правду или снова отредактированную версию? И осведомленность их обоих о моих приступах меня не радовала. Может быть, и не стоило так тщательно скрывать свою болезнь, но что-то подсказывало — поддержки я не дождусь. Помимо невеселых размышлений меня не отпускало чувство, что за мной следят. Оно усилилось, когда я вышел на своей станции. Даже оглянувшись, я так и не понял, чем оно вызвано. В час пик метро было переполнено, так что разглядеть знакомых в плотной толпе не представлялось возможным. Однако потом я встретился со Святом на выходе и наконец перестал так параноить. Рядом с ним совершенно невыносимый груз проблем становился чуть легче. Свят развязывает фартук и бросает его на спинку стула. Я тем временем ставлю на стол две тарелки с чуть подгоревшей дымящейся яичницей. — О, у тебя получилось прямо как у мамы! — моего парня совершенно не огорчает вид чрезмерно зарумянившихся помидор на тарелке. — На нашей печке вечно все пережаривается… но почему-то я все равно обожаю такую яичницу. — Может, тебе сразу углей в следующий раз насыпать? — предлагаю я и фыркаю, когда он чувствительно пихает меня сзади в шею, едва не заставив поприветствовать носом тарелку. — В день, когда ты не будешь язвить через слово, определенно наступит конец света, — предполагает Свят и невзначай придвигается ближе, опередив меня буквально на несколько секунд. — Кстати, мама звонила… — Так быстро оттаяла? — удивляюсь я, поглаживая его колено. — Да я сам не ожидал… она даже поздравила меня с наступающим, прежде чем поинтересоваться, долго ли ты будешь удерживать меня в царстве содома и разврата. — Ну, квартира наша как минимум до четвертого числа. И мы даже в ванной и кухне не трахались, так что до царства разврата ей еще далеко, — совершенно невозмутимо отвечаю я, приобнимая его за талию и задирая при этом его домашнюю кофту, чтобы коснуться голой кожи. — Думаешь, она со временем смирится? — Похоже на то, — кивает Свят. Он явно не против моих прикосновений, как и возможного продолжения. Но сегодня торопиться мы не будем. — А возможно, ей просто нужна моя помощь. Ульяна все скрывает от нее, но мать видит, что она подавлена. — Она приняла таблетку? — отстраняюсь от него, снова обращая все внимание на свою тарелку. — Да, — Свят печально вздыхает, вцепляясь обеими руками в чашку с кофе. — У нее второго прием, скажут, все ли нормально. Блин, как же это все… бесчеловечно. — Я ведь уже объяснял тебе, что… — посреди предложения сдаюсь и машу рукой. Обойдемся без очередной лекции по биологии. — Слушай, если ты так переживаешь из-за этого религиозного дерьма, то на тебя ведь должны действовать и речи о греховности гомосексуальных связей. Почему аборты — больная тема, а это нет? — О, я могу тебе показать, — загадочно ухмыляется Свят. Он достает свой телефон и несколько минут упорно что-то ищет. В итоге перед моими глазами оказывается какой-то жуткий сайт с крестами и бородатыми мужиками. Проще говоря, православный форум. «Я понял, что я гей, что мне делать? Иван, 16 лет», — гласит вопрос вверху экрана. Дальше идет ответ священника, мол, в Писании сказано о том, что ложиться с мужчинами — это «мерзость». А Господь, видите ли, посылает всем разные испытания и надо сопротивляться своим желаниям. В общем, что-то вроде: «если вдруг тебе нравятся люди своего пола, то следует молчать об этом и нести свой крест до скончания времен, желательно при этом заведя жену и парочку очаровательных детишек». — И что? Если ты хотел, чтобы я преисполнился презрением к этим лицемерным мразям, то спасибо, я уже, — фыркаю я, возвращая ему телефон. — Посмотри на дату, — советует Свят, отказываясь его брать. Восемь с лишним, почти девять лет назад… Подождите-ка… — Иван — это я. Ну, просто мое имя — редкое, мало ли кто догадался бы… — У вас что, весь поселок на эту хуйню подписан? — ворчу я. — Ну а что дальше было? — А дальше я попытался последовать совету, естественно, безуспешно, в итоге психанул и сбежал из дома. Недалеко, правда. На соседней улице жил фельдшер, он еще в нашей школе работал. Я в него втюрился по уши. А он, хоть и хорошо ко мне относился, оказался натуралом. Но пустил меня к себе перекантоваться, пока я переживал весь этот пиздец. Мне до сих пор немного стыдно перед семьей, что я тогда их бросил… Но постепенно я успокоился, меня перестало так колбасить. Ну а дальше я пробовал с девушками, не оставляя надежды на то, что когда-то найду себе парня. И чем все закончилось, ты знаешь. — То есть ты хочешь сказать, что бородатые остолопы при всей своей ограниченности все-таки дали толчок к тому, чтобы ты себя принял? — скептически уточняю я. — Во всем можно найти хорошее, главное, искать, — философски изрекает он. — Ой ли, — хмыкаю я. Мне подобный оптимизм не свойственен, но куда интереснее сейчас другое. — Значит у тебя тоже был бунтарский период… — Разумеется. Я начитался всяких книжек, которые не проходят в школе, и почувствовал себя самым особенным, — усмехается Свят, потягиваясь и отставляя пустую тарелку. — Плюс ориентация и проблемы с мелкими… в общем, у меня тогда все предохранители сорвало. Примерно как позавчера. Я мрачнею. Мы взяли перерыв в обсуждении этой темы, потому что оба не справились с ситуацией. Как, в общем-то, и Кир. Но я хотя бы знаю о промахе Свята, а он о моем — нет. — Чем он в итоге тебя вывел на драку? Сказал что-то обо мне? — предполагаю я. — Нет… Сказал, что я слишком пекусь о сестре, раз пошел с ней в кабинет. Так что, может, я сам и заделал ей ребенка. — Это такое нелепое предположение, — удивленно поднимаю брови я. — В смысле он не должен был так говорить… но почему бы просто нахуй его не послать? — Да, сейчас я тоже так думаю, — кивает Свят, трогает синяк под глазом и морщится. — Я уже и забыл, что получать по лицу так неприятно. И мне не следовало упоминать твою болезнь. — Да мне тоже… не следовало кое-чего делать, — у меня получается только промямлить это, ведь чувство вины все еще сильно. — На самом деле Кир поцеловал меня во время приступа. — Вот оно что. Я-то гадал, почему тебе стало так плохо, — задумчиво произносит Свят. Он всегда становится молчаливым, когда расстраивается, а тишина для меня, как известно — верный способ почувствовать себя распоследним мудаком. — Я этого даже не помню толком. Только по кровавым следам на лице определил. Но посчитал, что нужно тебе сказать, чтобы не вышло как обычно. — Ладно, я не злюсь. Наверное. Но и, что ему врезал, больше не жалею, — замечает Свят и встает из-за стола. — Ты моешь посуду, кстати.

***

За восемь часов до Х — Давай, не пропускай! — Да не ори мне в ухо. Сам не пропускай, — отзываюсь я, энергично нажимая кнопки на геймпаде и глядя на плазменный экран. На нем наши персонажи, весьма мужественно встав спина к спине, отражали атаки лезущих из всех щелей монстров. Когда, справившись с посудой, я вернулся к Святу, который уже улегся с ноутом поперек моей кровати, я не ощутил ожидаемой холодности. Оказалось, он не соврал, что не злится, и довольно благосклонно воспринял мое предложение поиграть в приставку. Мы наконец заканчиваем миссию, и нам показывают счет, которым Свят недоволен. — Могли бы справиться получше. — Только из-за того, что мы трахаемся? — интересуюсь я. — Подожди-подожди… Думаешь, в процессе между нами сформировалась особая ментальная связь, позволяющая синхронно нажимать на кнопки? — Да я так не… ой, ну тебя, — Свят прекращает попытки оправдаться, заметив, что я над ним угораю. — Господи, за что ты послал мне этого придурка? — он картинно складывает руки и смотрит в потолок. — Тебе же уже сказали — надо нести свой крест, — нравоучительно говорю я и со смехом падаю на кровать, когда он набрасывается на меня и начинает щекотать. Успокоившись, пробегаем еще чуть-чуть, прежде чем нашим персонажам снова предстоит совместное взаимодействие. Теперь нужно было синхронизироваться, чтобы они вовремя махали веслами, проплывая по кровавой реке, кищащей злобными пираньями. — Они по отдельности что-то будут делать? — Едва ли. — Тогда эта игра какая-то гейская. — Почему, думаешь, я ее выбрал? Свят не выдерживает моего флиртующего тона, и спустя несколько секунд мы вовсю целуемся, а забытые нами персонажи тонут со страшными воплями. Рука Свята залезает под мою футболку, а потом опускается к поясу штанов, но я отстраняю его. Как говорится, у меня есть какая-то тактика, и я ее придерживаюсь. — Продолжим игру? — предлагаю я, коротко облизывая губы. Свят жмет плечами, хотя он явно не отказался бы продолжить кое-что другое. А я продолжаю его провоцировать. Помимо того, что нам и дальше нужно действовать сообща, подбадривая друг друга фразами типа: «теперь ты, а теперь я, ну нажима-а-ай», я не перестаю будто бы случайно касаться его. Громкий ржач по поводу и без немного сбивает настроение, но я упорно сохраняю баланс между тем, чтобы играть нормально и совсем уж неприлично его совращать. Святу становится жарко в кофте с длинными рукавами, и он то и дело порывается ее снять. — Да ты задрал, хватит, — наконец не выдерживает он, снова заваливая меня на покрывало и на сей раз устраиваясь сверху. — Не понимаю, о чем ты, — отзываюсь я, наслаждаясь приятной тяжестью его тела и трением во всех нужных местах. — Ну да, ну да. Я еще за завтраком заметил, что ты странный, — мурлыкающий тон Свята распаливает мое возбуждение только сильнее. — Мне жарко, — я все-таки выворачиваюсь из его хватки. — Пожалуй, пойду приму душ. Не обращая внимания на недоумение своего парня, я скрываюсь в ванной, не забыв захватить с собой пакет с вещами, купленными позавчера с Лафер.

***

За семь часов до Х Когда я возвращаюсь обратно, Свят не смотрит в мою сторону, уткнувшись в телефон. — Лафер тут пишет, что… — начинает он, поворачивает голову, и у него отпадает челюсть. — К-котан? — Да, я слушаю, что там про Лафер? — совершенно невозмутимо спрашиваю я, садясь рядом с ним. При этом я не забываю расправить на себе клетчатую юбку, чтобы она целомудренно прикрывала колени. Однако Свят больше не настроен вести светские беседы. Несмотря на белый день за окном, его глаза многообещающе темнеют. Видимо, я все-таки перестарался и теперь меня трахнут безо всяких сантиментов. Он кладет руку на мое бедро, сдвигая плотную ткань выше. Его ладонь горячая, почти обжигающая. — Ты всегда сразу под юбку лезешь? Хоть бы цветы подарил… ох-х-х, блять, — я чертыхаюсь, когда он затягивает в рот чувствительную кожу чуть выше ошейника. — Помолчи, — Свят приподнимает пальцем мой подбородок и жадно целует. Внезапно и вправду ощущаю себя какой-то школьницей, которую лапает старшеклассник-хулиган, поддержанию образа которого очень способствует его разбитое лицо. Свят добирается до резинки моих гольф, тоже синих с двумя белыми полосками, идущими по верхнему краю, и все же решает их не снимать. Чтобы выглядеть погорячее, мне пришлось запариться и побрить ноги, но чего не сделаешь для того, чтобы порадовать своего парня новогодним подарком? Свят, особо не церемонясь, засовывает свой язык мне в рот. Поцелуй выходит головокружительным. Я всерьез начинаю опасаться, что он душу из меня высосет. Наше тяжелое дыхание смешивается, легко кусаю его за губу, чтобы немножко отрезвить. Свят смотрит мне прямо в глаза и оттягивает ошейник за застежку сзади. Блять. Мои пальцы вхолостую загребают воздух, от недостатка воздуха меня перемыкает и я словно вижу нас со стороны. Комнату, которую постепенно захватывают декабрьские сумерки, светящуюся гирлянду на окне, потухший экран монитора. И нас двоих, поглощенных друг другом. Видя, что мои глаза закатываются, Свят убирает давление с шеи, давая мне вздохнуть. Спасительный кислород проникает в легкие, только увеличивая мое удовольствие от происходящего. Свят резким движением расстегивает кнопки на моей белой рубашке с коротким рукавом и так же поспешно снимает кофту через голову. Его растрепанные кудри и родинки на светлой коже — это уж слишком. Обожание и приязнь заполняют мою грудь, не оставляя места другим чувствам. Позволяю ему задрать свою юбку, под которой ничего нет. Свят взволнованно вздыхает и почти без паузы насаживается ртом на мой член. Люблю его искренние, немного неловкие реакции. А уж то, как влажный теплый язык обводит каждую вену на стволе, а затем возвращается к головке, заставляет меня откинуть голову назад и сильно сжать пальцы в светлых волосах. Свят добивается от меня полного наслаждения вскрика, беззастенчиво лапает везде и уже скоро в моей растянутой дырке движутся три пальца. Он добавляет еще смазки с дурацким клубничным ароматизатором, который ему почему-то дико заходит. А потом вылизывает везде, причем с таким желанием, что у меня поджимаются пальцы ног. — Свя-я-ят, — просяще выдыхаю я. Не выдерживаю. Он поднимает голову и самодовольно облизывается. Двигается вверх по моему телу. Оттягивает пояс своих спортивных штанов. У него крепко стоит, моя рука сама тянется провести по твердому члену, влажному на кончике, прежде чем он наденет резинку. Развожу ноги еще шире, не в силах справиться с желанием. Так хочу его. Мы оба не сдерживаем стонов, когда сливаемся в объятиях. Наконец-то нам не надо быть тише. Свят беспорядочно целует мое лицо, кусает меня за губу, входя. Получив кивок, продолжает. Только так. Никакой грубости и насилия, ну их нахуй в фантазии садистов. Его пальцы комкают материал юбки, но не снимают ее совсем. Обнимаю его ногами, подаваясь на сильные толчки. Свят даже находит время снова оттянуть мой ошейник. Наверное, чтобы я совсем выпал из реальности и не слышал тот поток влюбленных глупостей, который он мне шепчет в пылу страсти. И это, черт возьми, не работает. Едва не признаюсь, что я его тоже. Свят по-хозяйски оглаживает мои бедра и, приподняв мое тело, засаживает особенно глубоко. Но видимо, недостаточно. — Перевернись, — то ли просит, то ли приказывает он. Грань куда тоньше, чем кажется. Подчиняюсь. Он наваливается на меня сверху, обжигая шею горячим дыханием. Движется лихорадочно, не забывая ласкать мой член в одном ритме с толчками. Полностью отдаю ему контроль, даже не зная, когда я кончу. И вскоре жар внизу живота становится нестерпимым. Прикрываю глаза, плавая в эйфорическом состоянии. Мне безопасно и тепло. Я знаю, что он не выбросит меня, едва кончив, не унесется к кому-то другому, оставив меня зализывать раны. — Мне так кайфово, — шепчет Свят, обнимая меня. — Давай еще раз? И мы делаем это еще раз. Потому что можем. Вседозволенность опьяняет и только усиливает удовольствие. Я тоже растягиваю его, пачкаясь в, сука, вкусной клубничной смазке, и Свят устраивается у меня на коленях, принимая в себя мой член. Моя юбка так и остается неснятой.

***

За час до Х — Заюш, ты куда? — потягиваюсь, зевая. В комнате полумрак, теплый свет льется лишь из коридора. Свят натягивает на себя мою толстовку и шарит по карманам в поисках ключей. Как и всегда, я чутко реагирую на его близость. — Поспи еще немного, — он чмокает меня в уголок губ, на мгновение приостановив свои сборы. — Я в магазин схожу. Лафер и Заморин придут, а у нас даже никакой праздничной еды нет. — Что? Зачем? — я непонимающе моргаю. После секса мы немного пообнимались, а потом заснули вместе. И мне ужасно хочется остаться так подольше. Рядом с ним, вдали от стрессов внешнего мира. — Новый год же, ты чего? — Свят улыбается и ерошит мне волосы. — Тебе и правда надо отдохнуть. — Да пусть сами принесут, что им там надо. И вообще я думал, что мы будем только вдвоем. — Ты читай сообщения хоть иногда, — хмыкает Свят. — Я был несколько занят, — намекающе улыбаюсь и падаю обратно на подушку. — И ты вроде как тоже. — Да-да, я знал, что ты начнешь меня соблазнять, если проснешься, — Свят с усилием отводит от меня заинтересованный взгляд. — Котан, ну правда… у нас потом еще будет время. Мне нужно идти. — Не заблудись, как в прошлый раз, — напутствую его я, поняв, что отговорить не удастся. Вчера он запутался в номерах и был уверен, что ему нужна пятьсот тридцать четвертая квартира вместо пятьсот сорок третьей. — Постараюсь. Скоро вернусь, не скучай, — он возвращается ко мне уже одетый, целует на прощание и лишь затем покидает квартиру. Из любопытства я открываю беседу, в которой все решили без меня. «Я тут подумала, почему бы нам не прийти к вам со Святом на нг?» — как бы между прочим начинает Лафер. — «Никит, ты как?» «Ну го», — отвечает Заморин. Потом они какое-то время пытаются добиться реакции от меня, пока Лафер наконец не приходит к выводу. «Проще со Святом договориться. Он сказал приходить к восьми» «Ок», — коротко пишет Заморин. Интересно, ему норм вообще? Лично я чувствую себя неловко после вчерашней ссоры.

«@mementomorin ты правда придешь?»

Отмечаю его по привычке и чтоб быстрее ответил. А он меня, наверное, по приколу. «А чо бы и нет @brutal.natural» «Ясно, на меня всем похер, как всегда», — обиженно строчит Лафер. Я собираюсь разубедить ее, когда слышу, как кто-то ворочает в замке ключами, а затем входит в квартиру. Дверь в комнату Свят закрыл, чтобы я спал дальше, так что прихожую мне не видно. Поднимаюсь с кровати и нехотя плетусь к нему навстречу. — Ты так быстро, заюш… Забыл что-то? И тут я вижу в прихожей Кира. Весьма нехорошая ухмылка искривляет его губы. — Не ждал? — тянет он, и я тут же определяю, что он нетрезв. Причем на алкогольное опьянение не похоже, скорее какой-то приход. — Вообще-то нет. Почему ты вернулся раньше? — стараюсь сдержать недовольство в голосе. Мы со Святом провели лишь сутки вдвоем и в нормальных условиях. Как-то маловато. Я, конечно, понимаю, рай в шалаше и все такое. Но опять переться в коммуналку мне совсем не хочется. — Я увидел этот ебаный новогодний стол, и так мне стало хуево, — Кир начинает съезжать вниз по двери, и мне приходится подойти, чтобы удержать его за локоть. Зрачки у него расползлись, почти полностью закрывая бесцветную радужку. Из-под куртки выглядывает мятая рубашка и ослабленный красный галстук. — Вы поссорились с Вероникой? — Да я нахуй ее послал. И предков ее нахуй. И сказал, что увольняюсь, — Кир виснет на мне, обдолбанно ухмыляясь. — Теперь ты счастлив, милый? — Не называй меня так, — морщусь я, пытаясь удержать его на ногах. — Что ты принял? — Кучу таблеток, не помню, сколько, — признается он. — Джонни сказал, что я поехавший. — Я с ним согласен. Пойдем, ляжешь на кровать. — Не-е-ет, — Кир упирается и ни в какую не хочет идти. — Давай сбежим. Прямо сейчас. Уедем подальше, и никто нас не найдет. Ты меня любишь, я тебя люблю… Я слышу эти слова, не совсем внятные и совсем неуместные, и они — последняя капля, прорывающая плотину. Все, что он творил за последний месяц, все давние обиды… Больше я не собираюсь унимать Кира уговорами или даже криками, потому что это не работает, он возвращается вновь и вновь. Я выскажу все прямо. И ничто его не защитит. На моем лице медленно расцветает улыбка. Совершенно нездоровая, но стопроцентно искренняя. Монстр, беснующийся внутри меня, замирает и облизывается. Находящееся за спиной Кира зеркало ловит мое отражение, которое, кажется, одобрительно подмигивает. Знакомое ощущение абсолютного мстительного наслаждения, смешанного с предчувствием горючей-горючей беды, крепнет под ребрами. Первый раз, когда я почувствовал это, мне было пятнадцать. За плечами был полный страданий путь осознания собственной ориентации. Поначалу наивный я верил, что раз мама принимает меня таким, как есть, то и остальные смогут. Ведь правда? Правда? Я долго сносил перешептывания за спиной и отчуждение одноклассников. Поначалу молча, а позже отбиваясь от обидчиков в весьма ожесточенных драках за школой. И тогда я прочно усвоил, что у любой травли есть зачинщик. Остальные лишь следуют за ним по тем или иным причинам. Если вкратце, то основные — тупость и страх. И, разумеется, со мной все шло по привычному сценарию. Если честно, я уже забыл имя той мрази, что ненавидел всем сердцем. По-детски незамутненно. И жгуче в силу переходного возраста. О, сколько раз я представлял его захлебывающимся у моих ног в кровавых соплях. И когда мечта стала явью, она была тут как тут. Улыбка. Я разъебал ему лицо. От души, добавив ногами по животу, когда он рухнул на грязный снег. И улыбался, как чертов маньяк. И потом четко, чеканя каждое слово, донес суть. «Я хочу, чтобы каждый раз, когда тебе придет в голову мысль поиздеваться над чьей-то ориентацией, ты вспоминал, как было больно. Как хрустели твои ебаные кости. И никогда, блять, не повторял этого». Второй раз. Мне двадцать два. Я стал гораздо спокойнее и уже год стабильно работал на заводе. И почему-то думал, что люди вокруг меня взрослые. Умные. Ага. Постепенно я заметил, что неприязнь бригадира ко мне приобретает нездоровые масштабы. Нечего удивляться — подчиненный из меня такой себе. Я оспаривал неудачные по моему мнению решения и брал на себя больше ответственности, чем требовалось. Каким-то образом ко мне стали тянуться работяги, признав неформальным лидером. Мне даже повышения были не нужны. Наконец-то я был полезен, на своем месте… Как ни назови, насладиться этим чувством мне было не суждено. Вскоре меня вызвал тогдашний начальник производства и сообщил, что на меня написаны уже три докладные и, если я не возьмусь за ум, меня уволят. И конечно же, они все были за авторством моего бригадира. Меня обвиняли в неосторожном обращении с химикатами и порче реактивов, и доказать, что я этого не делал, было крайне сложно. А бригадир тем временем лицемерно улыбался мне, как и прежде. Я молчать не стал и прямо высказал все, что думаю о той хуйне, что он устроил. На что получил ответ, что зря все это начал. Я, блять, начал. После этого потянулись месяцы ожесточенного противостояния, урезания моих премий и войны за мнение общественности, в которой я в конце концов одержал победу. Начальник производства проникся ко мне доверием и более того — решил, что на должность бригадира я подхожу больше. Какое интересное совпадение — в тот же день бывший бригадир подошел ко мне и предложил забыть все разногласия. Он выглядел виноватым. Заискивающим. Да-да. Я улыбнулся. И сказал, чтобы он хорошо запомнил, каково это — поменяться ролями с подчиненным, которого он старательно пытался выжить больше года. Я не планировал быть к нему несправедливым в работе, тогда вся суть бы потерялась. Но он решил уволиться. Даже не знаю, почему. Ах да. Кир. Мой любимый лучший друг. В памяти засели бессонные ночи, которые я провел, пялясь на потолок своей комнаты. Пытаясь удержать бешеное истеричное чудовище внутри. Не то, что сейчас разминало лапы, готовясь напасть. Что-то иное, что хотело плакать и кричать. Умолять, чтобы его любили. Чтобы ему дали спокойно жить. Чтобы его принимали. Как же я устал унимать этот надоедливый скулеж внутри. Отчаянная безумная нужда в доброте и тепле, которую можно было успокоить лишь одним образом. И сейчас у этого образа прекрасные светлые кудри, серые глаза и ангельская улыбка. Но раньше… Мне хотелось выть, уткнувшись в подушку почти каждую ночь. Я шел на работу как зомби. Возвращался назад. Дома разговаривал с Вероникой. А перед глазами проигрывался тот чертов момент, когда он при всех поцеловал эту суку. Я словно не мог вынуть из себя застрявший кусок боли. Давился ей. Задыхался, когда острые грани вонзались глубже. А эта улыбка долго ждала своего часа. Порой казалось невероятным, что когда-то расстановка сил поменяется и я перестану быть убогой жертвой. Я ведь должен искренне желать ему счастья. Даже если не со мной. Как там говорят? Любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла… Забавно, что безбожник вроде меня знает все чертовы заветы. А вот исполнять их я не собираюсь. В глазах моего отражения пляшут ликующие блики. Дикая радость, почти первобытный угар. Месть. Наконец-то месть. — Я хочу, чтобы ты усвоил одну вещь, — монстр говорит моими губами, тщательно артикулируя. Кир, похоже, понимает, что что-то неладно, даже трезвеет немного. — Если ты будешь пользоваться чужими чувствами, осознанно держать при себе людей, влюбленных в тебя, не давать им взаимности, но и не отпускать… то закончишь вот так. Здесь. Я никуда с тобой не поеду, и я тебя не люблю. Ты не заслуживаешь ни меня, ни Веронику. Кир произносит всего одно слово, и это мое имя. В голосе смесь беспокойства и страха. — Это еще не все, — улыбка становится шире. — Я не говорил этого остальным, но ты все-таки мой лучший друг, — холодный смешок. — Мне было невыносимо больно. Я умирал внутри и думал, в чем я, блять, провинился. Я всего лишь хотел, чтобы меня любили. Это лишь факты, никаких обвинений. Но он наверняка все поймет. Я неестественно склоняю голову набок и понимаю, что пугаю Кира до усрачки. Он таращится на меня, как на привидение. Отворачиваюсь от него и кусаю себя за руку, около большого пальца. Не сдерживаю силу. Одна боль перекрывает другую, позволяя вернуть контроль. Впопыхах засунутый в карман спортивных штанов телефон тоже помогает. По моему бедру проходит вибрация, и я мысленно молю, чтобы это был Свят. Если я не услышу его голос через секунду, то буквально лишусь рассудка. Дергаю дверь квартиры и телефон из кармана. — Да? Быстрые шаги по коридору. Тапки шлепают по бетонному полу. — Слушай, только не бей меня… Я ключи забыл и номер квартиры тоже, — в родном голосе смущение. Живая и нормальная эмоция. Как я могу хоть за что-то на него злиться? — Ты у подъезда? Шаги ускоряются. Теперь это практически бег. Старая скрипучая дверь, мусоропровод, потом еще одна такая же… Балкон. Снег, бетон, окурки, темный город в огнях. Опасный наклон вниз. С высоты девятого этажа все такое маленькое. Но его фигура в черном пальто четко различима. — Ага. Что у тебя с голосом? Молчу и смотрю на то, как он ходит туда-сюда в свете фонаря. Снова слышу свое имя, на сей раз с иными интонациями. Забота и участие. — Подними голову. — О, привет, — он машет мне той рукой, в которой не зажат пакет. Окей, зрительный контакт помогает вернуться в реальность. Словно заземление для электрической цепи. Я снова начинаю чувствовать грань между приступом и нормальностью. Я на правильной стороне. — Никуда не уходи, я сейчас спущусь. — Да уж надеюсь. Об этом тебя и прошу с самого начала. — И говори. — О… опять? — Свят, говори. — Ну хорошо. Я там купил целый килограмм винегрета. Вообще-то селедку под шубой надо было, но ты не любишь майонез. Хотя что ты вообще любишь, кроме кофе? Накормить тебя — задача не для средних умов, короче. Еще икры взял, куда же без нее. Он начинает перечислять, что лежит у него в пакете, а я усилием воли заставляю себя сосредоточиться на этой бесполезной информации. Площадка. Площадка. Площадка. Цикл одинаковых лестниц и поворотов. К счастью, конечный. Домофон пищит, дверь хлопает. Ненавижу этот металлический стук. Свят. Его объятия. Не могу надышаться, уткнувшись в его волосы. Крепко сжимаю его тело, даже сейчас помня, что причинять боль нельзя. Только не ему. Силы окончательно покидают меня. Жить так, чтобы не было потом стыдно за свои поступки — целый челлендж. И очевидно, я с ним не справился. Из моего горла вырывается странный звук, подозрительно похожий на всхлип. — Что случи… о, черт, — Свят отвлекается на звонок своего телефона. Мне приходится разомкнуть объятия. — Я сейчас занят, потом перезвоню… погоди, что ты сказал? Его лицо тут же вытягивается. Свят чуть отходит от меня и забытого им пакета с продуктами, оставленного на снегу. Фонарь подсвечивает снежинки, падающие на его волосы и пальто. Однако мой взгляд цепляется за темную фигуру, замершую у угла тринадцатиэтажки. Она странно неподвижна, совсем не под стать другим людям, уверенно торопящимся к своим новогодним столам. Делаю шаг по направлению к ней. Смеркается, да и снегопад грозит перерасти в метель, так что мне не удается разглядеть лицо. Еще шаг. — Оставайтесь там, я сейчас приеду, — резко и уверенно произносит Свят, и я отвлекаюсь на него. Приедет? — Куда ты собрался? — мой голос подводит, и приходится кашлянуть в сторону. — Котан, мне срочно надо домой. В смысле в поселок. Демьян позвонил и сказал, что отчим сильно напился и ударил мать. Они с Ульяной пока закрылись в комнате, но… Я должен им помочь, понимаешь? — он опускает взгляд и тяжело вздыхает. А когда поднимает снова, серые глаза полны решимости. — Тогда я поеду с тобой, — тут же вызываюсь я. Это, наверное, звучит нелепо, ведь я в растянутой футболке и спортивных штанах. Свят качает головой. — Последняя электричка уже через полчаса, нет времени на сборы. К тому же… в прошлый раз я сильно за тебя испугался. Твое присутствие только все усложнит. Фраза отдается физической болью в груди. Эмоции берут верх, пользуясь слабым сопротивлением израненной психики. Твое присутствие только все усложнит. — Мне правда жаль, — Свят берет меня за руку. — Но они — моя семья. Я вернусь, как только смогу, ты и не заметишь. Лафер и Заморин скоро придут, повеселитесь там без меня. Вот уж о чем я думаю в последнюю очередь, так это о каком-либо веселье. Мне еще предстоит подняться в квартиру, хотя бы потому, что от холода тело уже начинает коченеть. А там Кир… — Ладно, вали, — недовольно тяну я. Нет ни сил, ни желания изображать, что я не расстроен его уходом. Свят порывисто целует меня в губы. Прямо на улице и под фонарем, но это меньшая из проблем. — Я напишу, как сяду в электричку, — обещает он и чертыхается, глянув на часы. — Мне надо бежать. Не стой на холоде. И поешь, я тебя прошу. С этими словами он оставляет меня одного. Смотрю ему вслед, всеми силами пытаясь оттянуть возвращение домой. К тому же мороз, пробирающий до костей, бонусом прочищает мозги. Может, удастся напроситься к Заморину? А если нет, то хотя бы просто одеться и уйти гулять. Беру пакет с едой и заглядываю внутрь. Выдыхаю облачко пара. Снова смотрю в ту сторону, куда ушел Свят, и на сей раз замечаю огни машины скорой помощи. Совпадение? Будучи явно обделенным мозгом человеком, я бреду в своих тапках по заснеженной дороге, немного утрамбованной колесами машин. Снег режет голые ноги, и я прохожу вперед всего на несколько подъездов. Огни приближаются и становится ясно, что беспокоиться не о чем. Скорая стоит у цветочного, и пара санитаров настойчиво пытаются утащить сумасшедшую женщину-промоутера в машину. Она явно не в себе, крутит головой во все стороны и кричит что-то о своей нормальности. Эта картина только усугубляет тревожное ощущение в груди. Оскальзываясь, иду назад, начиная уже содрогаться от холода. Обступившие меня дома словно гонят обратно в подъезд. Консьержка, намертво прилипшая взглядом к телевизору, в котором творится праздничная вакханалия, даже не смотрит в мою сторону. Старый лифт натужно скрежещет, принимая меня в свое темное чрево. Время будто растягивается, секунды, которые бежали, словно песок сквозь пальцы, теперь ползут в темпе улитки. Я стараюсь думать о чем-то отвлеченном и ковыряю угол объявления на пробковой доске внутри лифта. Наконец выхожу на своем этаже. Лампочка в бесконечно длинном коридоре мигает по лучшим канонам фильмов ужасов, вот-вот готовясь перегореть окончательно. Я шагаю до своей квартиры. Брелок на ключах звенит, когда они проворачиваются в замке. В прихожей горит свет, и она пуста. — Кир? — оклик нарушает абсолютную тишину, а после него слышится какой-то неясный плеск. Мои глаза сами прилипают к красной двери, ведущей в ванную. На ручку, как и всегда, надета голова резиновой акулы. Так что мне приходится засунуть руку ей в пасть, чтобы попасть внутрь. Не заперто. Ванна набрана до краев. Жарко и душно. Голова Кира безжизненно откинута на бортик. Он лежит в кровавой воде, так и не сняв костюм с галстуком. Синяя упаковка с лезвиями оставлена на раковине. Я щипаю себя за руку, хотя и так осознаю очевидное. Это не приступ.