Ничего святого (кроме твоего имени)

Через ? минут после Х Тело Кира такое тяжелое. Может, из-за воды, насквозь промочившей его одежду. Невыносимо тяжелое. Лафер пытается со мной разговаривать. Не понимаю ни слова. Заморин нервно куда-то звонит, пока мы едем в лифте. Связи же не будет, идиот. Я должен ощущать благодарность, что они успели вовремя и помогают мне, но не способен на положительные эмоции. Я где-то на грани между приступом и реальностью. Адреналин не позволяет мне полностью отключиться, но уровень стресса все равно… слегка выше, чем нужно. Стараюсь не смотреть на Кира. Сразу приходят мысли, что я в последний раз вижу его лицо. Вес оттягивает руки до предела. Напряжен буквально каждый мускул. Может, именно это заставляет мой мозг функционировать. Лафер поминутно проверяет пульс Кира. И если бы его не было, то я бы уже давно свалился в невменоз. А пока понимаю, что ни за что не разожму руки. Друзья, наверное, думают, что я в шоке. Пусть. Звучит не так страшно, как потерять блядский рассудок. Не чувствую холода, когда мы выходим из подъезда. Лафер и Заморин то и дело прикасаются ко мне и к Киру, что ужасно раздражает. Снег валится с багрово-черного неба. Блять, живи, только живи. Сейчас я особенно остро чувствую связь между мной и Киром. Если он умрет, то моя менталка — следом. Его запястья, наскоро замотанные кровавыми тряпками, мокнут сильнее. С каждой каплей надежды все меньше… Какого черта Заморин медлит? Обращаю внимание на него. Кажется, что-то не в порядке. Обычно малоэмоциональный Заморин машет руками и громко говорит. Они с Лафер спорят. Пока моего плеча не касаются чьи-то пальцы. Мне тяжело двигаться, но все же поворачиваю голову. Ой, блять, только не ты. Уверен, что мое лицо успешно справляется с выражением крайнего презрения. Калинаев как-то странно улыбается и пялится на Кира. Вали отсюда, уебище. Но Заморин явно иного мнения. Он подходит и отрывисто задает вопрос. Калинаев кивает все с той же улыбочкой. После чего ногти Лафер вцепляются в мой локоть. Она явно хочет, чтобы я следовал за ней. Ладно. Мы идем меньше минуты и садимся в машину. Точнее кое-как втискиваемся. Заморин садится спереди, а Калинаев ведет машину. План — полная хуйня, но права голоса у меня нет. В машине меня практически вырубает. Разумеется, речь идет не о сне. Физическое неудобство сходит на нет, на меня накатывает волна удушающего тепла от печки, и приступ берет новый виток. Мне кажется, что крошечные сосуды лопаются по одному, словно кто-то перерезает нитки, ведущие к сердцу. Кажется, сегодня я все-таки сдохну.

***

Кира забирают в реанимацию. Это все, что я понимаю. Все, что имеет значение. Но агония, конечно же, не унимается. Кажется, это что-то из концепции ада. Не смерть, а бесконечные страдания. Оказывается, существует боль, которую невозможно просто терпеть. Она захватывает каждую клеточку мозга, вгрызается в тело. И все, чего можно хотеть — это чтобы она прекратилась. Все остальные мысли напрочь выжжены из головы. Сажусь на скамейку и опускаю голову. Прячу лицо в ладонях. Легче не становится из-за усиливающихся головокружения и тошноты. Рядом раздается змеиное шипение. Лафер. Не хочу видеть ни ее, ни костлявую физиономию Заморина. Значит, я должен уйти. Каждый шаг дальше от них дается с трудом, ведь я бреду по щиколотку в крови. Больница темная, опасная. Стены покрыты бурыми разводами, будто кто-то шел по коридору, проводя по стене испачканной рукой. Как делаю и я, с интересом смотря на новый более яркий след. Треск оголенного провода, свисающего с потолка, невнятные шорохи, хриплые вздохи умирающих людей. Неожиданная идея пронзает мой мозг, и я тянусь к проводу забинтованной рукой. Ладонь дергает от тока, но это не позволяет мне прийти в себя. Однако жертва не оказывается напрасной — несмотря на свежий ожог, боль будто бы притупляется, позволяя мне беспрепятственно бродить по закоулкам собственного сознания. Захожу вглубь больницы, не запоминая дороги. Крови постепенно становится меньше, от чего я иду быстрее. Глаза привыкают к тусклому освещению, и из каждого уголка на меня теперь таращатся различные твари. Ежусь под их взглядами. Около последнего кабинета на этаже собралось несколько пациентов. Мое внимание сразу же привлекает вполне обычно выглядящий мальчик. Только сидит он между горой плоти, изредка моргающей человеческими глазами, и покрытым порезами гигантским плюшевым медведем. Мальчик болтает ногами и не поднимает взгляд, словно стремится отрешиться от обстановки. Но прежде чем я успеваю открыть рот, он резко смотрит на меня, вскидывая голову. — Хочешь узнать, кто последний? — спрашивает он несломанным детским голосом. — Да нет, мне не надо к… — смотрю на табличку на двери кабинета, — старш… страшному хирургу. Тут какая-то ошибка, по-моему. — А мне кажется, надо, у тебя вот-вот сердце вывалится, — буднично отвечает мальчик. Опускаю взгляд на свою грудь и вижу развороченные ребра. Между них, опасно наклонившись, судорожно сокращается сердце, повисшее на одной лишь аорте. От этого вида меня мутит, хватаюсь рукой за стену. Одновременно с этим в коридоре включается разрывающая уши сирена. Судя по тому, что гора плоти сползает со своего кресла и устремляется в кабинет, это был вызов следующего пациента. Тяжело падаю на освободившееся место. — Слушай, — шепчет мальчик, нервно оглядываясь, — на самом деле меня мама оставила сидеть в очереди, а она уже подходит, что делать? — Прямо кошмар из детс… — хочу пошутить я, но осекаюсь. Внимательно оглядываю мальчика. Коротко подстриженные светло-каштановые волосы, синие глаза, рубашка, шорты и сандали. Ссадина на коленке. Вполне обычный пацан. — А что у тебя болит? — Ничего. Маме просто не понравились мои рисунки, — мальчик обиженно куксится. — Но я же не виноват, что Миша любит играть с пилой! — медведь, сидящий рядом с мальчиком, согласно рычит и скалит окровавленные клыки. — А где твой отец? — спрашиваю я, придерживая рукой рвущееся из груди сердце. — Они развелись, — бросает мальчик, отводя взгляд. — Но папа все равно хочет, чтобы я хорошо учился. Думаешь, если я стану известным ученым, добьюсь признания и заработаю много денег, они снова сойдутся? — К тому времени, как ты станешь ученым, у тебя уже своя семья наверняка будет, — хмыкаю я. — Семья? — мальчишка морщит нос, явно не слишком обрадованный перспективой. — Я никогда не женюсь! Это что же, постоянно с какой-то девчонкой жить? Фу! Тут я уже смеюсь в голос к вящему недовольству мальчика. — А зовут-то тебя как? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. Вой сирены на сей раз оглушительный. Темный коридор окрашивается красным цветом от мигающих вспышек. — Твоя мама так и не пришла, — ровно говорю я мальчишке. Тот кивает, голубые глаза наполняются слезами, но он кусает губу, пытаясь не дать им пролиться. — Ее никогда нет рядом, да? — почему-то он спрашивает об этом у меня. — Точнее… — Нет ее понимания. Будто она всегда отстранена и просто действует по учебнику «Как быть хорошим родителем», — говорю я и тут же хочу взять слова обратно. Это неблагодарно. Она столько для меня сделала, а я… Многие бы мечтали о такой матери. — Пойдем, я зайду с тобой, — протягиваю мальчику руку. — Правда? — блестящие глаза вспыхивают радостным огнем. Я встаю, продолжая придерживать вываливающееся сердце. Ощущение гадливости от липкой от крови кожи пронизывает. Медный привкус заполняет рот, каждый звук будто ковыряет мои уши ржавым гвоздем. В кабинете яркий слепящий свет от единственной лампочки, висящей прямо над покрытым засохшей кровью креслом. Ремни, призванные удерживать руки и ноги пациентов, свободно болтаются. Запах гнилого мяса удушающий. Я кашляю, сердце под моей ладонью болезненно сокращается. Чувствую себя героем фильма ужасов, загнанным в рамки сценария, который велит ему подставить шею под лезвие гильотины и посмотреть, что произойдет. — Я туда не пойду, — испуганно шепчет мальчишка. Вздыхаю. — Я пойду. Ремни сами затягиваются на моих запястьях и лодыжках, твердый подголовник давит на затылок. Сердце, оставленное без поддержки, трепещет, обливаясь кровью. Взявшийся из ниоткуда провод вонзается в него острым концом, и я начинаю слышать, как прибор пищит в ритм моего пульса. — Хоть какая-то от тебя польза, мелочь, — знакомый глухой голос пускает ток по моим венам. Дверь в кабинет растворяется, а заменившая ее стена оказывается зеркальной. Мое отражение издевательски ухмыляется, с легкостью освобождаясь от ремней и проводов. — Ну что, доигрался? — он смотрит на меня. — Ты убил его. Затихшие было мысли о Кире снова начинают терзать меня. — Я никого не убивал, — протестую я. Проклятые ремни впиваются в тело, болезненно пережимая конечности. — Да что ты? Все, что ты делал с Киром — чистая жестокость. Из-за тебя он оказался в психушке, из-за тебя он порезал вены… Кто из вас еще абьюзер? — Это он, все он, — неожиданно мальчишка, о котором я уже успел забыть, вступает в разговор. — Кира всегда так мало. Нельзя согреться, расслабиться, как он снова уходит… — Ишь чего придумал! — шипит зеркальный я. — Отношения — это тебе не курорт! Это упорная работа, и если не можешь ее выполнять, то не ввязывайся, не порть другим людям жизнь. — Нет-нет-нет, — мальчик в страхе смотрит на монстра в зеркале. — Это слишком тяжело, так много ответственности… — Хватит ныть, — требует он. Мальчишка снова на грани слез. Его тело дрожит от напряжения, едва сдерживая истерику. Слезинка все же сбегает по бледной щеке, на что мое отражение взрывается злобными воплями. Прекращай. Прекращай! ПРЕКРАЩАЙ! От этого становится только хуже. Не выдерживая давления, мальчик всхлипывает. Слезы неконтролируемо катятся по его лицу, и вскоре он прячет лицо в ладонях, стараясь максимально съежиться, чтобы монстр не достал его. Тот же становится больше, тянет руку к поверхности зеркала, и та проходит сквозь него. — Не трогай его, — вмешиваюсь я хриплым шепотом. Сил на крик у меня нет. Ощущение, будто одна часть меня вскрывает вены другой — не из приятных. Мое бедное измученное сердце качает кровь из последних сил, а прибор заходится писком. — О, ты думаешь, что он хороший? — отражение паскудно усмехается. — Что может быть хорошего в инфантильности? Он — это тот самый раздражающий, вечно что-то требующий пиздюк. Чистый эгоизм. Разве ты не знаешь, как плохо быть эгоистом? — Но я не могу… — прикрываю глаза и сглатываю, — соответствовать твоим требованиям. Я так устал. — Детский сад, — закатывает глаза монстр. — Я так разочарован. И раздражен. Зол. Ты не слышишь меня! Ты все делаешь не так! — Никогда меня не защищаешь, — подает голос мальчишка, вытирая слезы. — Другие люди гораздо достойнее тебя. — Добрее… — Сильнее… Мой глаз дергается. Сеанс самоуничижения сменяется гневом. — А ну заткнитесь! — рявкаю я. — Вы оба не существуете. Это мое сознание, и я тут главный, — дергаю свое запястье, но от резкого движения его режет только сильнее. — Я сказал, я тут главный, — снова пытаюсь высвободиться, не обращая внимания на боль. Словно лисица, угодившая в капкан. — Ты так ничего и не понял, — монстр снова тянется ко мне, практически покидая пределы зеркала. Его нижняя челюсть неестественно отъезжает вниз, открывая вид на острые клыки. — Мы пытались до тебя достучаться годами, пока ты только отмахивался и ничего не хотел менять. И теперь пришло время расплаты. Ослабленный ремень все же поддается, руку жжет, я умудряюсь содрать кожу с запястья. В исступленных попытках вырваться едва не переворачиваю кресло. Ощущение чужого темного присутствия невыносимо осязаемое. Я кричу, бьюсь в безумном припадке, разрываемый на части своими деструктивными эмоциями. Мой пульс обрывается. На секунду я вижу грязный пол в отпечатках ботинок. Я прижимаюсь к нему щекой. Жутко холодно. Но тут же горячая волна приступа захватывает меня снова. Проводку коротит, с потолка сыплются искры. Мальчишка убирает электроды дефибриллятора с моей груди. — Стало легче? — спрашивает он. Детский голос страшно контрастирует с испачканными кровью дрожащими пальцами. — Почему ты меня спас? Ты же злишься, — выдыхаю я. Он обиженно отворачивается, отходя на пару шагов. — Злюсь. Но я подумал… в последнее время… со Святом было безумно хорошо. Ты, может, жестокий и равнодушный, но сделал так, чтобы он был рядом. Я осознаю, что он — это я. Но внешне ему не дашь больше десяти, и то, что он говорит о Святе, вызывает жуткий диссонанс. Брр. Лучше на этом не зацикливаться. — Это да, — с грустью киваю я. — Я скучаю. Хочу его увидеть. Если мы окончательно рассоримся, этого никогда не произойдет, — всхлипывает он. — Только не плачь, — говорю я и осекаюсь. Запреты на проявления отрицательных эмоций лишь сильнее его расстраивают. — Я имею в виду… это нормально, что ты расстроен. Тут довольно жутко. Давай поищем выход. Пытаюсь встать, и это получается у меня не с первой попытки. Заматываю ссаженное запястье свежим бинтом. Моя развороченная грудь затягивается коркой, под которой медленно стучит сердце. Сойдет. Монстра в зеркале уже нет, но я с большим и мстительным удовольствием швыряю в него тяжелый стул на колесиках. Проклятая стекляшка осыпается дождем осколков, открывая выход наружу. Мальчишка опасливо выглядывает в коридор. Правильно. К встрече с монстром я явно пока не готов. — Ты знаешь, куда идти? — спрашиваю я. Возможностей моего тела хватило только на короткую победоносную войну с зеркалом, поэтому я без сил падаю в пустое инвалидное кресло, стоящее в коридоре. Оно здорово помогает, хоть и со скрипом. — Ты же старше, найди дорогу, — блин, не мог я в детстве быть таким бесячим уебаном. — Каким образом возраст влияет на… — ворчу я, стараясь максимально быстро вращать колеса коляски. Впереди вспыхивает яркий свет. Мальчишка с визгом отпрыгивает на пару шагов. Перед нами двери лифта, только по ним ползают разные мерзкие насекомые. Сколопендры, тараканы, еще кто-то… я не силен в названиях. Их так много, что очертания кнопки лифта еле угадываются. — Я к-к ним не прит-тронусь, — лепечет мальчишка, приложив ко рту обе ладони. — Они не кусаются, — пытаюсь урезонить его я, хотя сам вовсе не уверен. Насекомые шипят и перебирают лапками со звуком, заставляющим нас обоих поежиться. — Нет, я пошел отсюда, — мальчишка медленно отступает обратно по коридору. Но я отчего-то уверен — нам нужно в лифт. — Да подожди ты! — развернуть инвалидную коляску та еще задача, а назад она не особо шустро едет. — Стой! — я вздыхаю и добавляю строгое: — Антон! Он тут же останавливается и неверяще смотрит на меня. — Почему ты так его ненавидишь? — любопытствует он и тут же поясняет: — Наше имя. — Я не… — он недоверчиво дует губы, и я исправляюсь: — Потому что я не очень хочу быть… собой? Вспоминаю те десятки… может даже сотни раз, когда я представлялся рандомным именем. Людям из клуба, со вписок… неважно. Ладно хоть Святу сказал настоящее, а то тот до сих пор думал бы, что я какой-нибудь Максим или Сергей. Будто это сделает меня кем-то другим. Крутым парнем, с которым можно потрахаться без обязательств и мозгоебли. Не тем, чье самолюбие втоптано в грязь отношениями с Киром. Черт, как жалко звучит. Последний факт я тоже предпочитал загонять вглубь себя. И вот результат: мое подсознание — на редкость уродливое место. — И стоило настолько все запускать только из-за какого-то истеричного суицидника, — цокает языком мальчишка. — Не смей говорить так о Кире! — возражаю я. — Он тебя не любит! Не заботится! — взвизгивает тот. — У тебя из-за него жуки в башке, а ты все упрямишься! Рассерженно отъезжаю от него и, не глядя, тыкаю кнопку лифта, давя при этом громадного толстого таракана. Антон морщится, а следом в шоке замирает на месте. Двери лифта с мелодичным звуком распахиваются, и на нас обоих с ухмылкой смотрит Кир. С его костюма стекает вода, а с запястий — кровь. Мертвенно-бледное лицо покрывает проявившаяся сетка розоватых вен. — Повтори, Антош, — ласково просит он хриплым голосом, глядя на мальчишку. — Как ты меня назвал? — Я… я… — заикается тот, загнанно оглядываясь в поисках помощи. Без особой надежды протягиваю ему руку. Подумав мгновение, мальчишка пытается схватиться за нее. Одна ладонь проходит сквозь другую. Но посыл понятен. — Истеричный суицидник, — повторяю я. Кир устремляет взгляд на меня. — Я тебя не боюсь. — А как же: «о мертвых либо хорошо, либо ничего»? — Ты еще не умер. — Если не умру, то в глаза-то мне сможешь смотреть? После всего, что ты сделал… Это всего лишь я. Говорю сам с собой в куче разных ипостасей. Моего друга здесь нет. Надо не забывать об этом. — Настоящий Кир не стал бы меня винить, — упрямо сжимаю губы я. — Попытка самоубийства — это только его решение. Да, я наговорил ему много плохого. И конечно, я хочу, чтобы он выжил и мы могли все выяснить. Кир усмехается, и мне кажется, что он все равно сейчас нас сожрет. Однако он отходит в сторону от лифта, открывая путь. У меня нет иллюзий насчет того, что вина больше не будет появляться. Будет. Но если я собираюсь жить дальше, то мне надо научиться с ней справляться. Антон берет коляску за ручки и везет меня в лифт. — Больно? — спрашивает он, глядя на мою развороченную грудь. — Неприятно, — не спорю я. Быть в постоянной войне с самим собой — ужасно утомительно, и я рад, что между нами наступило перемирие. Уж не знаю, насколько длительное. Двери лифта распахиваются на нижнем этаже, и все заливает белый свет. Я прихожу в себя на полу в темноте. С улицы пробивается немного света от фонарей. Тяжело дышу. Боль в груди медленно сходит на нет, что ощущается как неземное удовольствие на грани оргазма. Все мое тело одеревенело от холода, идущего от открытого окна. Сам не зная, как, я оказался в какой-то необитаемой части больницы. Впрочем, не мудрено, сейчас ночь и Новый год, наверняка практически никто не работает. С трудом поднимаюсь на ноги, которые ощущаются одним сплошным синяком. Забинтованные руки тоже саднит. Интересно, сколько времени прошло? На мне все еще растянутая домашняя футболка со скелетами и спортивные штаны. Ноги босые, и я ухитрился довольно глубоко рассечь правую ступню. Неизвестно, были ли на мне куртка и хоть какая-то обувь. В карманах обнаруживаю ключи и оба своих телефона. Удачно. На часах почти четыре утра. У меня тонна пропущенных и сообщений. Сразу же захожу в чат с Лафер и Замориным. «Рокотов, блять», — пишет Заморин. — «Я сам тебя прикончу, когда мы встретимся» «Он шутит», — тут же вставляет сердобольная Лафер. — «Найдись, пожалуйста, мы беспокоимся»

«Я здесь» «Есть новости насчет Кира?»

«Да ну нахуй» «Где ты?» Они эмоционируют и дальше, не давая мне ответа на главный вопрос.

«Ребят, мне капец как хуево» «Что с Алексеевым?»

«Жить будет», — с небольшой паузой отвечает Заморин. — «Его прооперировали, скоро переведут в палату» Я не замечаю, как начинаю смеяться, пока этот чужеродный звук не заполняет тишину коридора. Переполняющее меня счастье теснится в груди, а на глазах выступают слезы. Вытираю их холодными пальцами. Жить будет. Жить… будет. «Приходи, мы на третьем этаже», — добавляет Лафер, не дождавшись от меня ответа. — «Свят тоже скоро приедет» Свят… Переключаю вкладки диалогов. Последние сообщения — это голосовые. Он будто знает, что мне нужно. Умница мой. — Так дико злюсь, — Свят продолжает монолог, я включаю не с самого начала, потому что не хочу долго проматывать. Хочу услышать его. Прямо сейчас. — Этот эгоистичный мудак… — он тяжело переводит дыхание. — Не могу даже представить, что ты чувствуешь. Наверняка винишь себя… Иду по коридору, держась за стену. Ноги болят, правая продолжает кровоточить. Но мне надо добраться до друзей. — Я знаю, надо сменить тему. Тебе будет легче, если я буду говорить о чем-то отвлеченном. Например, о том, что произошло в поселке. Я чуть хмурюсь. Это тяжелая тема уже для него. — Я, наконец, понял, почему так боялся говорить матери правду. Дело в том, что тут одно из двух… либо ложь и иллюзия нормальной семьи, либо все развалится. Уже развалилось. Следующее сообщение запускается само собой. — Стоило мне приехать, как они снова ополчились против меня. Мол, мне надо лечиться и чуть ли не в психушку лечь из-за ориентации. Тогда соседи, может, заткнутся. Наташа новости уже всему поселку разнесла, потому что на меня обижена. Мне-то все равно — я там не живу. Но мать с отчимом и — что куда хуже — мелких задевают эти сплетни. Я спускаюсь по лестнице, избегая лифтов. Голос Свята сопровождает меня, создавая иллюзию, что я не один. — Отчим напился и нес всякую околесицу. Господи, алкаш, пытающийся воззвать к моей совести! — он усмехается. — Наши родственники — его брат с женой — живут от нас через две улицы. Мне пришлось до них дозваниваться и просить его забрать. Мать тоже была вся на нервах, грозилась не пускать его больше домой. Но не знаю, всерьез она это или нет… Сильнее всего я переживаю за Ульяну. Она еще не отошла от аборта, и от всех этих нервов у нее болит сердце. Есть какая-то горькая ирония в том, что у его сестры проблемы с сердцем, а у брата приступы. А у меня все вместе. Мне хочется быть для своего парня поддержкой, а не очередным испытанием в и так нелегкой жизни. — Я думал остаться в поселке до утра, но, как ты понимаешь, мне позвонила Лафер. Я очень хотел бы быть с тобой в такой момент и не перестаю жалеть, что уехал. Сейчас ночь и с транспортом проблемы, но я обязательно приеду в больницу. Держись, Котан. Я тебя люблю. Я улыбаюсь, едва сдерживая снова накатившие слезы. Тяжелый приступ разблокировал скрытые эмоциональные резервы, которые я предпочел бы не трогать, но что уж теперь. Хромаю до конца очередного бесконечного коридора. Лафер и Заморин синхронно вскакивают со своих мест и, к моему удивлению, крепко обнимают меня. Без слов.