milk and honey

Хёнджин безоговорочно влюблен. Не просто влюблен, а по-детски невинно и так сильно, что аж под ребрами сводит от подобных эмоций. Хёнджин влюблен однозначно, и это уже даже не обсуждается в его кругу друзей, ведь то, с каким взглядом он смотрит на Феликса, наверное, увидит даже слепой человек, как бы то не прозвучало комично. Да и вообще, если подумать, его любовь проявлялась едва ли не в каждом действии, он, судя по всему даже дышал ей, настолько чувства к младшему окрыляли его, заставляя щеки предательски краснеть, как только Хван замечал на себе пристальные взгляды друзей и их короткие смешки. На самом деле даже в смешках между Минхо и Чаном не было никакого осуждения: они лишь гадали, когда эти двое, наконец, соизволят поговорить друг с другом, открывшись полностью и признавшись в переполняющих их душевных порывах. Каждый уже мог наблюдать химию между Феликсом и Хенджином: их безумно личные теплые взгляды, направленные исключительно друг для друга, очень интимные касания, которые никак не могли оставаться незамеченным для других мемберов и то, как они постоянно пытались быть ближе друг к другу, чем они есть: просили давать им одну комнату на двоих или часто свои перерывы проводили где-либо уединившись. Далеко не для удовлетворения каких-то похотливых мыслей или предания плотским утехам — как раз наоборот — им хотелось быть вдвоем и просто наслаждаться общением друг с другом наедине, в чертовски тесной обстановке, когда рядом ни души, и они могут открывать свои мысли слой за слоем, не беспокоясь за их сохранность, ведь Феликс доверяет Хёнджину всецело всего себя, а Хёнджин в ответ так же негласно доверяет себя. Они сидят на небольшом диване в студии Чана, укрытые пледом, рассуждающие о каких-то рассказах, едва успевая улавливать суть разговора, подолгу засматриваясь на лица напротив. Феликс думал, что готов утонуть прямо сейчас в глазах Хвана, настолько они завораживали и приковывали к себе, что отрываться от них не хотелось вовек. Джин смотрел с такой любовью, на какую в принципе был способен, и это горячо ощущалось (не могло не) где-то на уровне живота, и на что сердце Ликса предвкушающе билось быстрее, громким уханьем отдаваясь в барабанные перепонки, едва позволяя услышать тихий голос, что без остановки твердил, кажется, о Джейн Эйр и ее судьбе в романе английской писательницы. Феликсу нравилось взгляд переводить на розоватые пухлые губы напротив, представляя их вкус и мягкость, размышляя об ощущениях, которые он будет испытывать, соединив их со своими в каком-то отчасти девственном поцелуе. Феликсу нравилось, как плавно длинные пальцы Хёнджина пряди волос назад забирали и как медленно очерчивали подбородок и шею, нежно проводя подушечками по выделяющимся из-под флисовой рубашки ключицам. Феликсу нравилось держать Хёнджина за руки, ласково оставляя чуть влажные поцелуи на костяшках старшего, выбивая из того весь воздух до такой степени, что Хван забывал о таком понятии, как дышать едва ли не на полторы минуты, а затем тяжело вбирал воздух в лёгкие, стараясь выровнять дыхание. Хёнджин влюблен. И это не обсуждается. Он смотрит на Ликса как на одно из восьми чудес света, хотя ощущение сдается, будто он единственное для него чудо, что на этом свете существовало в принципе. Он доневозможности хрупкий, как старшему казалось всегда. Крошечный такой и, кажется, совсем беззащитный в своей простоте. Хвану хочется оберегать его ото всех несчастий этого злого мира, хочется давать ему исключительно поводы для улыбок, чтобы не видеть на лице его печалей и боли. Хочется заботиться бесконечно, обнимать, не отлипая друг от друга ни на секунду, голову удобно уместив во сгибе шеи, и легонько касаться губами теплой кожи, замечая, как от такого действа табун мурашек на коже младшего появляется. Хочется бесконечно исследовать поцелуями чудесное личико, что такие родные уже веснушки будто звёзды на себе хранит, выстраивая их в созвездия, а те — в миллионы галактик. И Хёнджин кажется теряется уже в этих галактиках, несмотря на то количество раз, которое он в них проводил каждую ночь, день и утро. Хочется поселиться в них и остаться навсегда, без возможности возвращаться в другую реальность. Хочется невероятно теплый взгляд на себе ощущать, заглядывая в глубокие темные глаза, что, кажется, тоже уже будто космос напоминают — настолько они поглощают своим блеском, будто тысячи звёзд в них сверкают и все на него — Хвана — разом направлены. Для Хёнджина Феликс уже сам как вселенная: бесконечно поглощающая все насущные проблемы и дарящая новые и новые ощущения день ото дня, в которые хотелось нырнуть с головой, чтобы раскрыть сокрывающиеся в ней тайны. Феликса трогало это чувство всецелого доверия, которое ему дарил Хван, и он настолько привык к нему, что без особых колебаний позволял узнать себя лучше, позволял проникнуть в его мысли, вороша неприятное прошлое, привнося новые эмоции и чувства в настоящее, отпуская все тяжести, что терзали душу каждый божий день, и наполняя сердце трепещущим теплом, а живот мельтешащими от такой простой влюбленности бабочками. Раствориться хотелось в этой любви, что старший дарил, без остатка себя отдавая ему. Хотелось дать взамен столько же и ещё больше, хотелось так же оберегать от любой невзгоды и трудности, что тяжёлым камнем укладывалась на его плечи. Хотелось невесомо целовать в уголки губ, чтобы привлечь внимание, хотелось руки на впалые щеки Хёнджина уложить, большими пальцами скулы острые поглаживая. Хотелось целоваться медленно, тягуче и так сладко-сладко, что приторно, будто бы мед по губам размазан был. Хотелось прижиматься всем телом так близко, насколько было возможно, чтобы чувствовать кожей присутствие любимого человека рядом и от крышесносных ощущений не терять ни голову, ни связь с реальностью. Но последняя, кажется, давно уже пропала из виду, словно ее украли инопланетяне, что наблюдали со своих планет за тем, как эти двое делят один — их собственный — космос на двоих, сливаясь теплым молоком в одну единую вселенную, что миллионами сверхновых взрывалась у каждого под ребрами, заставляя молодые сердца трепетать от такой нежной и страстной любви.