Клетка

      Жизнь связала их так же случайно, как двух потерявшихся птиц в сердце зимней бури. Так холодно и отчаянно; безнадёжно, но сопереживающе... Как последний пожелтевший лист на недавно выпавшем снегу. Как…       - Хватит, - устало прозвучал тихий голос, заставляя Гоголя прерваться.       - Тебе не нравятся птицы? Хочешь, они будут воронами? Такими же мрачными, как и ты, - почти возмутился блондин, пропиливая взглядом настенные часы.       - А ты у нас канарейка? Даже пледом накрой не замолкнет, - Достоевский почти готов был улыбнуться, но сил хватило только отложить рукописи, падая на спинку стула. Не ему, конечно, жаловаться – в тюрьме было куда «тоскливей» – но время давно пробило полночь, а мысли все не умолкали.       Прикрыв глаза, он сделал вид, что не ощутил приближающегося к себе гостя, тем самым позволяя ощутить легкий поцелуй на своем лбу.        Достоевский все еще не знал, как это все для себя объяснять. Каких-то пару лет назад он готов был поклясться, что все его тело и душа покрыты сибирским морозом; что каждая часть Фёдора, каждая костяшка его пальцев, была создана из совершенного льда, служащая полной пустоте и неприкосновенности. Разве вселенные бывают не одиноки? Сейчас, когда эти пальцы аккуратно касаются мягких губ, а глаза все боятся открыться, начинаешь сомневаться в реальности происходящего. Чужие руки тепло проходят вдоль шеи, плавно цепляясь за болезненно выпирающие ключицы. Что происходит, когда две вселенные внезапно встречают друг друга? Уж точно мало хорошего. ***       Они заключили сделку еще давно и, скорее всего, оба были удивлены как быстро оппонент согласился. Ничего нельзя брать без должной платы, а когда говоришь с Богом, то цену лучше давать достойную.       «Бог действительно беспристрастен, и в каждом народе Ему угоден тот, кто боится Его и поступает по правде»             Деяния 10:34, 35.        Достоевский знал, что ни один из них не может позволить себе свободу. Ни зримую, ни сознательную. Но ее, вероятно, можно купить, отдавая что-то значимее денег взамен. По правде, Гоголя мало интересовал фанатизм Фёдора, но то что он пересекался с его идеалами – стало поводом не перебивать, уж до боли простое условие философскими отступлениями. Для Николая все было куда проще – он заберет свою свободу когда выйдет из клетки, ключ от которой в руках смерти того единственного дорогого, что у него когда-либо было. Этот исход устроил обоих. * * *       Гоголь убирает распутные руки от тела Достоевского и, ехидно улыбаясь, проводит пальцем от переносицы до кончика носа.       - Знаешь, а мы ведь могли бы сбежать. Думаешь, кто-то действительно смог бы нас найди захоти мы исчезнуть?       - От себя не убежишь, Нильс*, - Фёдор приоткрыл глаза, чтоб уцепить наиграно недовольное лицо блондина. Он жутко не любил, когда тот так подшучивал, сравнивая его любовь к птицам с «гусиным принцем».       Но, вместо того, чтоб поворчать, Гоголь накрыл чужие глаза ладонью, опуская голову в робкий, слегка неудобный, поцелуй. На самом деле, каждый их поцелуй был таким. По-детски наивным и чистым, как первое признание, или, может, долгое прощание. Нередко он перерастал в игривое сражение, жадное покусывание и неотступность друг перед другом, но точно не сейчас. И не вчера; и не в тот раз, когда Достоевский устало поцеловал его в кухне. Это была не минутная вспышка, их отношения никогда не были горящим желанием, скорее спичкой, которая медленно тлела в руке. Наверное, это казалось всем куда опасней. Лучше уж гореть, чем тихо ощущать, как сгораешь.       Как только ему дали право выбраться, Фёдор поднялся со стула, желая собрать лишние бумаги на столе, но тут же ощутил, как его утянули обратно. На этот раз, Достоевскому пришлось моститься на мягких бёдрах – когда он только успел усесться – Гоголя. Убирая светлые пряди от сверкающе красивых глаз, он прошептал себе под нос что-то неразборчивое (непременно ворчливое) и еле касаясь оставил поцелуй у виска.       Гоголю всегда казалось, что от одного его прикосновения эта фарфоровая кожа тут же рухнет.       «Кукла» - постоянно отдавалось в мыслях Николая, но, скорее всего, он единственный кто не считал его таким. Куклы бездушны, а душа Достоевского стоила всех галактик дороже. Она была так незримо глубоко, что казалась совсем недоступной, но он отчетливо видел ее, возможно с первой их встречи. Отчетливо видел, когда смотрел на уставшие от работы глаза под густыми ресницами; отчетливо слышал, вникая в его монотонные рассказы о детстве; отчетливо чувствовал, ощущая мурашки на коже где-то далеко под рубашкой. Он не понимал, почему никто другой этого не знал, но в то же время и не хотел делиться с кем-то еще этой ценностью.       Насколько дорога цена за свободу, если плата не сравнима ни с одним миром. Сравнима со всеми мирами сразу. Сможет ли он раствориться в ней так же, как в одном касании к своей шее чужих холодных рук. * * *       Никто не знал, когда этот день должен был настать, никто не спешил и не откладывал, просто это казалось так далеко и неизбежно, что все свободное время хотелось просто забыться друг в друге. Они никогда не говорили это вслух, им нравилось притворяться что ничего не происходит, а невольное сближение было списано на следствие искусственной привязанности. И никто ни разу не заговорит о том, что она появилась задолго до их уговора, просто спокойней было воспринимать ее ненастоящей. Ненастоящие поцелуи были все ближе и нежнее, ненастоящие разговоры порой становились все откровенней, ненастоящие прикосновения иногда заканчивались изнеженными объятьями, ощущаемыми так, будто разорви они их – и карточный домик рухнет. Он боялся отпускать его, боялся потерять.       Гоголь держит заряженный пистолет и смотрит на флегматично спокойное лицо. Достоевский не смотрит в глаза чтоб не смущать, сидит на своем любимом стуле, перекидывая в руках ручку. Нервничает? Вряд ли, просто не хочет думать. Николай сидит на краю кровати в метре от него. Им не пришлось выбирать день, он сам выбрал их. После полного провала миссии их вероятно ликвидируют, а Фёдор, как он сам выразился, «не ищет упокой в смирительной рубашке», никогда не примет конец, уж тем более не тот что не прописан себе сам.       - Это мой тебе подарок, - после долгой тишины, голос Достоевского заставляет Гоголя вздрогнуть от неожиданности, но сил собрать мысли и что-то ответить почти не осталось, - я искупляю грехи перед Богом, но даже ему не позволил бы прикоснуться к себе.       Они молчат, почти улавливая суть сказанных слов, но как слепые котята трутся на месте, боясь зайти в них дальше. Их неоднозначные фразы друг другу еще никогда не говорили с собеседником так прямо. Позволь себе хоть немного вникнуть в слова и разум сам тебе скажет, что они означают. Но так нельзя, не сейчас. Опять дразнит его, говоря о том, что Николай не позволит себе сказать – иначе не решится.       - Я сам себе дарю свободу, - отрезает Гоголь, старясь соблюдать абсолютную непринужденность к разговору, но ощущает как сыпется. Все мечты на кончике его указательного пальца, все цели и итог бессмысленной траты времени в компании небожителей на которых так-то ему и вовсе плевать – вот он перед ним, его ключ из наскучившей клетки, которая сдавливает его крылья. Вот она его иллюзия раздолья, еще немного и настоящий воздух захлестнёт его легкие. Он выпорхнет прочь и найдет умиротворение, уж точно найдет.       Достоевский улыбается, совсем по-доброму. Не как самый разыскиваемый преступник ближайшего Токио и пределах мира, а как кошатник, живущий в доме напротив. Тихий парниша, здоровающийся с тобой по утрам перед работой. Он поднимает взгляд на блестящие от накативших эмоций глаза, и тот спускает курок. Гоголь смотрит на часы, время пробило полночь, но звуки вокруг исчезли. За золотой клеткой оказалась стена.