Любите

Арсений с самого начала казался странным. Необычным, ни на кого не похожим. У него другое мышление, мировоззрение, непонятные аристократические нравы и сложные, требующие явной изобретательности шутки, и, пожалуй, именно из-за этого никто уже ни капли не удивляется, когда он выкидывает очередную нелепость на Серёжином эфире. — «Где Шастун?», — Попов присматривается к экрану, зачитывает вопрос, а позже поднимает взгляд и коротко отвечает: — Под одеялом. Его «нелепости» никто не понимает. По крайней мере, должным образом. Они с Серёжей хихикают и дурачатся, а Арсений даже не пытается считать, сколько раз за все их совместные трансляции он успевает пошутить про Шастуна. И про себя. — Позов пидор — ПП, — приколы Матвиенко тоже могли казаться странными. Даже очень. Не менее странными, чем дополнения Попова: — Стой, значит, я тоже подхожу под эту категорию! Естественно, вся шутка в фамилии. Естественно. — Шастун или Позов? — девочки с экрана телефона странно хихикают, даже начинают немного раздражать, но и Арсений не лыком шит, в проигрыше он оставаться точно не планирует. — Смотря для чего, — и хитро ухмыляется, будто издеваясь. Так, как привык улыбаться на камеру. Как привык прикрываться собственной удобной ему маской. Красивой до безумия маской, с лисьим прищуром прикрытых длинными ресницами ярких глаз и ямочками на щеках. Потом они вдвоём шутят ещё про мужчин, про ориентацию, про многомужество — и где оно разрешено, — и Арсений знает, что здесь ему шутить в таком ключе немного легче. И говорить здесь лучше. Спокойнее. Антона то тут нет. — С каждым у нас есть своя фишечка. С Шастуном, например, лучше всего получается «романтик». Поспорить сложно. Их случайные прикосновения и трепетные взгляды уже давно стали отдельной визитной карточкой, коронным номером. Вселили в сердце странную, неоправданную надежду. Скрыли чувство гораздо большее, чем обычное дурачество. — Он яркий, знаете, он будто бы палитра. Идёшь ты, видишь — лужа серая, думаешь, как через неё перейти. А он — чик! — и раскрасил ее, и ты видишь, что это будто бы лёд. Да вот только иногда Арсения правда беспричинно тянет на сумбурные откровения. Иногда он на секунду отпускает тот комичный образ, преследующий его, въевшийся под кожу и заполонивший сознание. Иногда он теряется. Или чувствует, как что-то теряет. — У меня к нему чувства, а он любит Шастуна! Матвиенко и остальные как обычно стебутся. Арсения это даже радует. Значит, всё в порядке. Всё просто прекрасно, замечательно, отлично. Значит, ничего не заметно. Значит, не такие уж и большие у него синяки под глазами. Возможно, Арсений не в ладах с собственными чувствами. Но он всё ещё в абсолютном порядке. Такое уже вошло у ребят в привычку. У всех это в привычке. В обыденности. Все видят в этом некую издевку. Очередную шутку, одну из сотни подобных, дурацкую забаву, слегка вышедшую из под контроля, — потому что Антон проходит на заднем плане и строит непонятливую гримасу, а Дима смотрит на Арсения так, будто уже догадался — совсем немного вышедшую. Самую малость. Всего лишь крошечная трещинка, её совершенно не видно. А вода подо льдом бурлит и вскипает, так и рвется наружу. Лёд прозрачен, не толще мандариновой кожурки, он трещит, дрожит и лопается, не может больше держаться, не в состоянии. Трещина расползётся, если её не устранить. Растянется на километры. Вскроет себе вены и позволит бушующей воде затопить Арсения целиком. Заставит задохнуться и не оставит выбора. Рано или поздно. — Человек становится очень красивым, когда улыбается. Любой, — Арсений смеется, в уголках глаз теплые, те самые улыбчивые морщинки, и мельком смотрит на Шастуна. Тот весело прыскает и говорит ещё что-то об Арсение, который «знает толк в красивых людях». Шастун говорит, а Попову уже сложно соображать, потому что он задержал взгляд на нём и его губах явно дольше положенного. Улыбка у Антона солнечная, добродушная, что существо его нараспашку открыто всегда и всем сразу. Улыбка у Антона греющая лучше любой батареи отопления, включённой на максимальную мощность, светлее каждой лампочки, и кажется, ещё немного и эта самая улыбка сможет работать настоящим для всех миллионов людей солнцем, и единственное отличие, что не ослепляет так, хотя и с этим можно было с лёгкостью поспорить, разница только в отсутствии болезненности. Но болезненность есть. И ещё какая. На солнце смотреть было и то менее трудновыполнимым делом. Солнце по сравнению с улыбкой Шастуна — жалкое подобие. Лишь далёкая звезда. Антон звездой не являлся. Он был, как минимум, вселенной. Бескрайней галактикой. — Любовь на сцене сыграть нельзя. Арсений ума не может приложить, как, почему и при каких обстоятельствах фраза сама выпрашивается и выскакивает, вырывается, не спрашивая разрешения. Зачем, просто нахуя? Арсений не уверен, что он настолько хороший актёр. Не думает, что «играть фальшивую любовь» на сцене резко становится возможным, когда рядом появляется Антон. Не считает, что осмелится когда-нибудь назвать ту любовь действительно фальшивой. Ненастоящей. Лживой. Притворной. Он сможет назвать её только неразделенной. Арсений не уверен уже ни в чем, но потом все равно повторяет так просто звучащее из его уст и чувствующееся, проявляющееся во всех его движениях и жестах это нескончаемое «люблю». Трещина не исчезает сама собой. Не зарастает. Не склеивается. — Ты мне понравился сразу. Люблю, как же ты не замечаешь? Заметь. Пойми. Восприми. Ответь. Отреагируй. Сделай хоть что-нибудь и дай намёк, ведь я все ещё люблю-люблю-люблю… Антон не замечает. Заметить сложно, почти невыполнимо — Арсений ведь в полном порядке. Он всегда в порядке. У него круглосуточно всё отлично, он работает на вечно заряженных до самого максимума батарейках. У него круглый год налажена жизнь. Даже если состояние не поднимается выше «чуть ниже среднего» уже пять лет. У него всё время солнце над головой. Даже если оно постоянно за тучей. Всё прекрасно — Арсений активничает, много смеется и хорошо шутит, разыгрывает очередную романтическую ситуацию на сцене и опять мимоходом косвенно признаётся. Так, как делал уже сотни раз. Не нужно даже стараться, чтобы играть романтику с Шастуном — слова льются сами собой. Главное старание лишь в том, чтобы, как бы странно не звучало, не перестараться. — А у нас могут быть две однополые?.. — слыша всеобщий смех, Попов понимает, что осекся. Не перегнуть палку с откровениями-шутками. Не допустить и малейшей осечки. Не позволить появиться поводу для недоразумений. Не дать трещине разойтись окончательно. — Около меня стоит парень, который мне симпатичен! «Люблю». Звучит, как шутка. Выглядит, как шутка. И все смеются. Потому что смешно. Смеются, хихикают, даже хохочут, а сцена опять заполнена изнуряющим светом, ярким настолько, что довольных шоу зрителей не разглядеть. Софиты припекают голову, соображать всё сложнее. Но Арсения всё устраивает, как никогда. Его же всегда всё устраивает. Дарить смех — первоначальное кредо. Что-то вроде призвания. Правда, не единственного. Арсений вовремя вспоминает, что он прекрасный актёр и также прекрасно об этом всем и всегда напоминает, а потому тоже улыбается в отточенной давным давно манере. Смотрите, вот она, вот моя настоящая искренняя улыбка. Смотрите и радуйтесь! Это всё, что я могу вам предоставить. Всё, что я смог из себя выдавить. Всё, что осталось от моих сил. Это всё, чем я в состоянии вас сейчас обрадовать. Это всё. Просто радуйтесь. А может и радуйте, шутите, творите, стремитесь, боритесь, танцуйте и пойте, мечтайте, дарите — возможностей много. Шутите, Арсений уже дошутился. Творите, Арсений и так натворил слишком много шума в своей голове и не в силах от него избавиться. Мечтайте, Арсений своё уже отмечтал. Дарите, ведь Арсений подарил уже всё, что у него было. Остаётся только сердце, и оно в руках другого. Живите. Живите, потому что Арсений уже только существует. Общайтесь, сходитесь, дружите и… — Любите, несмотря ни на что! — взгляд при данной фразе сам направляется в сторону Антона, но лишь на мгновение. Засматриваться на него сейчас не хотелось. Вернее, хотелось всегда и даже больше, но нельзя. Не поймут, не разделят, не поддержат и не выслушают. Осудят и просто оставят. Но Попов всё равно говорит о своём проклятом «любите». Любите, если предают. Любите, если разбивают. Если кромсают сердце на куски, оставляя погибать. Если перекрывают воздух и ждут, когда вы начнёте молить о пощаде и помощи. Любите, если было безуспешно. Если сотни раз не взаимно. Любите, даже если не получается. Пока не получается. Любите, и мир полюбит вас в ответ. И Арсений верит, что это правда. Надеется. Что правда полюбит в ответ. Лишь бы на самом деле поверить себе, понять себя, принять себя, услышать и действительно любить, несмотря ни на что. Лишь бы искоренить лишние мысли. Они ведь здесь не нужны. Никому до них нет дела, никому здесь чужого не надо, тут нечего говорить, ничего и никому, ни слова, ни лишнего звука, лишь улыбка, заметный боковым зрением Воля с его забавными и иногда колкими комментариями и с десяток операторов, сценический образ, такие же сценические псевдо-имена, ненастоящие характеры, выдуманная кем-то там ситуация, как обычно нелепая и как привычно комичная. Всё как и всегда. Ситуация и два парня на А. Ситуация, два парня на А и один из них двоих, зачем-то бессовестно и бесповоротно влюблённый в другого по неудачному стечению злополучных обстоятельств. Да, ничего нового, всё верно. Ненастоящая сценка, отыгрываемый персонаж, Антон перед глазами, — их опять сложно от него оторвать — выдуманные мимоходом и уже давно забытые ненастоящие псевдонимы и не те люди. Шастун сейчас, кажется, какая-то Лена. Или Галя. Да хоть Афродита, Господи, хоть Екатерина Великая! Арсению без разницы, он всё равно уже тонет, захлёбывается и из последних сил стучит по льду в поисках спасения. В поисках того, кто сможет его спасти. — Шаст, отвечай быстрее! Прям красивый Роналдо? Красивее меня? А если я шорты надену, а? — Арсений следит за дорогой и очень уж редко поглядывает в камеру, для которой кратким монологом записывает забавное видеосообщение, да вот только ему это даже на руку. Глаза ведь показывают всю правду насквозь. Взгляды приоткрывают таинственную штору занавеса наравне со словами и прикосновениями, а потом проводят экскурсию по скелетам из шкафа. Предательски и против воли разъясняют всю истину за человека, не дав ему произнести и звука. Взгляд Арсения был светлым. Правда, другой характеристики очей вкратце было бы сложно добиться с таким-то цветом глаз, но сейчас не о синеве, таящейся на глубине взора, не о плещущемся там в сумбурном шторме океана, и не о бескрайнем молчаливом небе, а о том, как может тот океан заиграть, заискриться, небо озариться и засверкать яркими солнечными бликами, и причиной этому послужит один мальчик. Иногда неуклюжий, слегка худощавый, неимоверно высокий и до оцепенения тепло смеющийся по поводу и без. И этот взгляд темнеет, когда до Арсения доходит, о чем он думает. И о ком. Желваки напряжённо отдают рельефом на скулах, когда к Попову приходит очередное осознание. Обещает держать предательски честный взор подальше. Клянётся себе закрыть на семь замков все скелеты. И сжечь. Залить бензином доверху, опустошить канистру до последней капли, спалить в безжалостных языках пламени и больше не вспоминать. Не жалеть и не думать. Просто молчать. — Вот моё сердце, давай свою руку! А потом опять вырывается глупое, уже ненавистное «люблю». Не прямо, не всегда словами, но это всё ещё то же самое ненавистное всем сердцем люблю. Сердцем, которое уже давно сдалось. Которое поднимает белый флаг и не готово более бороться. Которое уже не принадлежит Арсению. И оказывается, что воздержаться от продолжительных взглядов — недостаточно. Нужно ещё оторвать себе руки. Чтобы не дотрагиваться. И отрезать язык. Чтоб уж точно молчать. Арсений не молчит, но всё, конечно же, как всегда не всерьез. Как всегда в шутку. Сценическую шутку данного ему образа. Как всегда характерно отыгрываемой Арсением роли и личности. Он среди них уже потерял самого Арсения. Не Колю, не Никиту, не Вовку и не Лёху. А Арсения. Того самого, который Сергеевич. Того, который Попов. Все ещё Арсений Сергеевич Попов, который, возможно, хотел бы уже сказать хоть что-то с должной серьёзностью и важной для некоторых случаев прямолинейностью. Этот нетипичный случай — яркое тому подтверждение. — Эта сказка была бы о художнике… который раскрасил серый мир. И раскрашенный яркими красками лёд под ногами трескается и расползается — вода буянит уже не первую ночь. Не первый год, если быть точным. Трещина разбегается извилистой паутиной, вода выпрашивается наружу, холодит пальцы и заставляет дотла плавиться разум. Замораживает конечности и выжигает язык. Как бы не сказать ничего лишнего. Как бы ничего не сказать. Как бы, как бы… Как быть?

И быть ли?