Мука

Новенький позолоченный костюм сидел на тётушке до того идеально, что Гилберт даже завидовал. Узкие брюки, просторная белая рубашка и узорчатый бархатный жилет — такой комплект было жалко пачкать на верховой прогулке, но королева должна была выглядеть хорошо вне зависимости от того, чем она занималась. Даже сейчас, когда между бровей залегла глубокая складка, когда руки сердито упёрлись в бока, и из строгой причёски выбились тёмные пряди, она выглядела впечатляюще. — Слезай сейчас же! — в голосе тётушки отчётливо заискрили истеричные нотки, а обычно серьёзный взгляд стал куда строже и теперь пробирал до неприятных мурашек. Гилберт нервно сглотнул, понимая, что его ждёт, но спускаться и смягчать свою участь всё ещё не решался. — Слышишь, что я тебе говорю?! Если продолжать не слушаться, королева окончательно выйдет из себя, а потом и полезет на дерево самостоятельно, стянет вниз за шкирку, наорёт и, скорее всего, предварительно отлупит — Гилберт давно запомнил эту последовательность. Чего только стоил тот случай три года назад, когда он попытался спрятаться от разгневанной его поведением тётушки на библиотечных стеллажах. Он забрался на самый высокий, вцепился в него изо всех сил и пинал каждого, кто пытался приблизиться. Тогда тётушка дала ему много шансов, но в итоге, когда он ими так и не воспользовался, взобралась наверх сама, больно вцепилась своими цепкими пальцами в его капюшон и, как пушинку, спустила на пол, чтобы сразу же отшлёпать на глазах у всех верных слуг, которые пытались помочь ей с неуловимым племянником. Сейчас, когда ему уже тринадцать, сверкать голой задницей при всём дворе было бы как-то совсем стыдно. — Гилберт, я считаю до трёх! Один… Народу вокруг было не так уж и много: только пара садовников, стража и окружившие свою пострадавшую подругу фрейлины. В Королевский сад никого лишнего не пускали: даже самого Гилберта остановили, когда он с огромным мешком спешно ворвался через главные ворота. Единственный стражник посчитал его поведение подозрительным, а мешок, из которого довольно заметно сыпалась мука — неопровержимой уликой задуманного преступления. Пришлось серьёзно постараться, вытягивая свой план мести из погребной ямы, но, к счастью, стражник был достаточно сонным для того, чтобы не бодаться с ним слишком долго. Нехотя, но он всё же поверил, что в мешке спрятана не мука, а особые удобрения, только что прибывшие с далёких Южных стран. — Два. Фрейлина в голубом платье всё ещё рыдала навзрыд. Гилберт периодически бросал на неё виноватые взгляды, но подойти и извиниться так и не решился. Не её он хотел обсыпать, а ту, другую, которая сейчас вытирала слёзы подруге и обещала, что виновник будет наказан. Гилберт ненавидел Гуннильду всей душой и не понимал, почему тётя всё ещё держит при себе такую стервозную девку. Из всей шестёрки Гуннильда была самой противной и только и делала, что разносила сплетни, грубила и гнусно подшучивала над всеми, кто ей не нравился — не нравилось ей полдвора. Однако, тётя этого будто не замечала: прощала противной девице всё и даже дарила ей лучшие платья. Та от этого чувствовала себя особенной и позволяла себе дурно обходиться не только со стражей, кухарками, конюхами, но и с самим Гилбертом. Мстить ей он собрался уже давно, но, опасаясь гнева тётушки, очень долго не решался, мялся и всё никак не мог придумать идеальный план действий. Он бы и дальше только мечтал о том, чтобы окунуть противную Гуннильду в грязь лицом, но та, будто почувствовав себя в безопасности, стала издеваться над ним только больше. Вчера, когда стерва вдруг заявила, что «старшенького» пора отдавать северянам по расчёту, чтобы укрепить слабо скреплённый союз, Гилберт чуть не набросился на неё прямо при тёте. Противно смеясь, Гуннильда сказала, что на Севере Гилберт как раз поумерит свой пыл и перестанет быть разбалованным гадким мальчишкой. Сказала, что тёте довольно с ним церемониться, ведь он не сын, а всего лишь какой-то племянник. — Три. Глаза тётушки сверкнули сталью. Решительным шагом она подошла к дереву, подпрыгнула и легко ухватилась за толстые ветви. Гилберт вжался в ствол, сильнее вцепился в дерево пальцами, хотя и понимал, что ничто его уже не спасёт. Допрыгался. — Сколько раз я должна повторить, прежде чем ты меня послушаешь?! — прогремело над ухом, которое тут же и схватили крепкие мозолистые пальцы. Гилберт зашипел и послушно начал спускаться. — Почему я каждый раз должна стаскивать тебя силой? Почему должна гоняться по всему замку?! Ты трус, Гилберт? Трусливый, наглый мальчишка, который всё никак не может повзрослеть? Тётушка толкнула его вперёд, заставляя спрыгнуть с дерева первым. Гилберт сполз вниз и сразу же обиженно схватился за пылающее от боли ухо. Королева спрыгнула следом, отряхнула испачкавшиеся о кору штаны и жилет, поправила так и не убранный после прогулки охотничий нож и ухватила племянника за шкирку. — Извинись перед Анной, — прошипела она, утягивая его в сторону столпившихся фрейлин. Все они смотрели на него с осуждением, а Гуннильда ещё и с нескрываемым презрением. — Ну?! Гилберт мельком взглянул на так и не успокоившуюся после его неудачной шутки фрейлину и сразу же опустил голову. Тёте это, конечно же, не понравилось, и она грубо вздёрнула его за волосы. — Прошу прощения, мисс Анна, я… — тётина хватка ослабла, и он тут же выдохнул. Анна смотрела на него всё так же печально, но, кажется, претензии предъявлять не собиралась. Гилберту было действительно жаль её, она всегда была к нему добра. — Я не хотел вас обсыпать и уж точно не подумал бы издеваться. Во всём виноват ветер. Мука предназначалась не вам, а мисс Гуннильде, потому что только она здесь стервозная су… Договорить не получилось. Тётя спешно ухватила его за второе ухо и развернула к себе. Гилберт зажмурился, не желая играть с ней в гляделки, и чуть не упал, когда королева потащила его прочь. Исходящая от неё ярость теперь ощущалась вдвойне. — Гуннильда, подготовь розги! — прокричала она через плечо.

***

Зайдя в тронный зал, тётушка резво дотащила его до стенки, выдвинула носком сапога широкую длинную скамью и ловко уложила его на неё носом вниз. Попыток к бегству Гилберт не предпринимал — понимал, что это бесполезно, поэтому, когда тётя, стянув с жилета кожаный пояс, пару раз от души стегнула его по пока ещё прикрытой штанами заднице, а потом привязала его ноги к скамье, он лежал неподвижно. — Что за представление?! — вопросила она, возвышаясь над ним. Гилберт мог видеть только её пыльные сапоги. — Напугал бедную девочку, выставил меня дурой и вдобавок продемонстрировал свою невоспитанность дурными словами! В седло у меня месяц не сядешь, паразит ты такой! Высеку до кровавых рубцов! Хоть Гилберт и понимал, что угрозы очень сильно преувеличены, но ему всё равно было страшно. В последний раз он нарвался на порку две недели назад, когда нагрубил тётушке во время совместного ужина. Было очень больно, но закончилось всё раньше, чем гости в соседнем зале успели бы разойтись. Он спал на животе всего одну ночь, а утром уже мог спокойно тренироваться с сэром Барлоу и даже не чувствовать отголосков. Сейчас всё явно будет намного хуже. — Если тебе настолько нечем заняться, я найду для тебя применение. Будешь помогать кухаркам резать овощи, времени на подобные выходки тогда точно не останется! Сказать было нечего, поэтому Гилберт молчал. Гуннильда принесла розги даже слишком быстро и очень, очень довольно улыбнулась, встретившись с привязанным к скамье Гилбертом взглядом. Тётушка этого не заметила — была слишком занята подготовкой бадьи для смачивания прутьев. — Вам нужна помощь, моя королева? — с надеждой поинтересовалась фрейлина. Гилберт прожёг её взглядом. — Я могу его подержать или подавать вам розги. Мальчишка наверняка будет сопротивляться. — Нет, закрой дверь с той стороны. Ответ прозвучал грубо, что Гуннильду явно расстроило. Если бы не было так страшно, Гилберт бы даже улыбнулся. — Надеюсь, он получит сполна. На вашем месте я бы не придерживала руку, — высказалась перед уходом фрейлина. Лицо королевы от подобного заявления вытянулось и вспыхнуло праведным гневом. Гилберт даже понадеялся, что придётся подвинуться. Тётушка набрала воздуха в лёгкие, а потом так громко закричала, что даже стоящие у раскрытой двери стражники вмиг приосанились и крепче вцепились в копья. — Я СКАЗАЛА, ПОШЛА ВОН! Гуннильда откланялась и почти бегом покинула зал. Гилберт нервно сглотнул, хотя тётушка, как и всегда, вернулась в прежнее состояние по щелчку пальцев. Она вдруг присела на соседнюю скамью, расставив ноги, будто крестьянин вернувшийся с осеннего сбора, и тыльной стороной ладони утёрла взмокший от пота лоб. В полной тишине было слышно, как она тяжело дышит. Гилберт всё никак не мог проглотить слюну, боясь привлечь к себе лишнее внимание. — Запомни раз и навсегда, — вдруг заговорила с ним тётушка. — С врагами нужно быть в два раза умнее, иначе упустишь момент, когда они воткнут тебе нож в спину. Ты должен быть на шаг впереди, знать о них больше, чем они знают о тебе. Тратить время на бесполезную ненависть — глупо, и это ни к чему тебя не приведёт. Только выставишь себя дураком и дашь шанс ударить посильнее. Гилберт молчал, но Королева на него и не смотрела. Он чуть поёрзал — поясница болела от неудобного положения, ноги затекли. Вопреки страху, хотелось получить наказание побыстрее, чтобы не мучиться в ожидании. — Как ты сейчас? — осторожно уточнил он, имея в виду, конечно же, парочку ударов поясом, которые он до сих пор отчётливо чувствовал, но тётушка явно говорила о чём-то своём. — Ко мне они уже привыкли, а ты лучше не позволяй эмоциям брать верх. Иначе плохо закончишь. Мораль Гилберт не уловил, но совет на всякий случай запомнил. Тётушка снова поднялась, задрала ему рубаху и спустила штаны. От неё всё ещё исходила не слабая ярость, но внешне она стала спокойнее. Когда мокрый прут едва уловимо коснулся нежной кожи, Гилберт зажмурился и приготовился терпеть. Свист эхом разлетелся по залу, а за ним и болезненное мычание. Вопреки желанию казаться взрослым и храбрым, Гилберт бесшумно заплакал уже на четвёртом ударе и после него же изо всех сил попытался увернуться. Розга царапнула по бедру и сломалась. — Лёг ровно! — гаркнула тётушка, меняя прут на целый и тут же опуская его сильнее прямо по центру. Это, впрочем, не возымело никакого эффекта. Терпеть резкую жгучую боль от розог — особенно, когда ими орудовала тётя — у Гилберта получалось хуже всего, поэтому он задёргался только сильнее и больше не сдерживал вскрики. — Ещё раз увернёшься, получишь десяток сверху. И не надо строить из себя мученика — сам напросился. Чем больше он сопротивлялся, тем больнее прилетало прутом. От собственной беспомощности и стыда хотелось умереть прямо на месте, но боль снова и снова возвращала в реальность и не давала думать ни о чём, кроме неизменной последовательности. Свист, удар, боль, вскрик. Свист, удар, боль, вскрик. Свист, удар, боль, вскрик. Свист, удар… В какой-то момент розга стала попадать по одним и тем же местам, затем снова сломалась. Гилберт задёргался, как выброшенная на берег рыба, и тёте пришлось придержать его за голову, чтобы он не повыбивал себе зубы. — Хватит, — приказала она. — Ты уже не маленький мальчик, пора научиться терпеть боль достойно. Если тебя ранят на битве, ты тоже расплачешься? Может, начнёшь молить о пощаде? Сожми зубы и терпи. Ещё парочка крепких ударов пришлась прямо на бёдра. Гилберт честно пытался молчать, но болезненный стон вырывался сам по себе и будто царапал горло. — Думаешь, это боль? — продолжила наставлять тётушка. — Видел, как детей секут в деревне? Я тебя, считай, глажу. Сил на ответ не было. Гилберт изо всех сил вцепился в скамью, уткнулся лбом в намокшее от его слёз дерево. Боль приходила с опозданием, расползалась по всему телу, пробирая до кончиков пальцев. Терпеть было практически невыносимо. Когда ощущения наконец притупились, а взгляд только-только затуманила приятная темнота, удары вдруг прекратились. Королева выбросила четвертую по счёту розгу, развязала его ноги и вернула штаны и рубашку на место. Гилберт хватал ртом воздух — нос заложило ещё в самом начале. — Ещё раз вытворишь нечто подобное, будет хуже, — предупредила тётя, когда он через силу поднялся. — Ты не деревенский мальчишка, ты наследный принц. Разве наследнику подобает издеваться над девушкой? — Это она вс… — Ты обидел Анну, плевать я хотела на Гуннильду! Гилберт потупился. Вышло и правда паршиво, но как он мог предугадать то, что Анна вдруг закружится в шутливом танце и встанет на место Гуннильды? Ещё этот ветер… — Я знаю, что она тебя обижает, но не переживай, это не продлится долго, — неожиданно призналась тётушка, коснувшись пальцами его подбородка. Гилберт заупирался, но всё равно был вынужден поднять взгляд. — Даже если тебя втоптали в землю, если все смеются и не верят в тебя, никогда не смей склонять голову, слышишь? Держи спину прямо, подбородок выше. Твой взгляд должен быть острее кинжала, только так за тобой пойдут люди. — Мне не нужно, чтобы они за мной шли. Я не хочу… Он снова опустил голову, но тётушка не стала его поправлять. Вместо этого, она вдруг погладила его по взмокшим от пота волосам, притянула к себе и мягко, почти как мама, поцеловала в лоб. — Если кто-то скажет тебе, что этого хочет, ты разговариваешь с глупцом. Великие правители никогда не хотят такой участи — они принимают её и делают всё, что в их силах, чтобы не подвести тех, за кого теперь отвечают. Ты поймёшь. — Норберт хочет стать королём, — сдержаться было сложно. Младший брат всегда раздражал его своей болтовнёй, в том числе о правлении. Он хотел этого. — Почему ты ему всё это не объяснишь? — Что я тебе только что говорила? Ты разве не слушал? Голос тётушки снова стал строже. Стало обидно, но он всё равно вынужден был признать, что понимает, о чём ему говорят. Норберту ещё нет и восьми — это всего лишь детские грёзы. — Иди в свои покои, я велю слугам принести тебе ужин. И не смей завтра отлынивать от тренировки, я прослежу, чтобы сэр Барлоу тебя не жалел. Подавив порыв состроить злую гримасу, Гилберт обогнул скамью и, морщась от боли, поковылял к запасному выходу к лестницам. Стражников там не оказалось, и он было выдохнул, но движение наверху заставило разозлиться только больше. — Норберт, — прошипел он, бросившись следом. — Норберт! Братец с путём отступления прогадал. Наверху его ждала лишь запертая тяжёлым замком дверь на крышу. Гилберт налетел на него как раз перед тем, как он попытался броситься в обратную сторону, схватил за руки и чуть не покатился вместе с ним с лестницы. — Пусти-и! — заорал младший, и Гилберт вынужден был заткнуть ему рот. Не хватало ещё, чтобы тётушка всыпала им обоим за драку. — Гилм-мт! — Ты опять подглядывал?! — Нет! — Не ври! Зачем тогда прятался?! — Я не прятался! Отпусти… я тёте скажу! Норберт взбрыкнул, больно ударив старшего по ноге. Гилберт чуть было не упустил его, но вовремя ухватил младшего за руку, не давая рвануть вниз по лестнице. Норберт опять заорал. — Правильно тётя сказала, ты глупец! — перекричал его Гилберт. Норберт сразу же замолчал, уставившись на него с обидой. — Глупец! — Неправда! Тётя такого не говорила! — Говорила, ты же сам слышал. Ты хочешь быть королём, поэтому глупый. Ещё и орёшь, как свинья в руках мясника! — Нет! Норберт, конечно же, начал плакать. Гилберт с него только посмеялся и без труда отбился от хаотичных ударов. Младший от своей беспомощности разозлился только больше и принялся махать кулаками с удвоенной силой, пока не ударил Гилберта так, что тот взвыл от боли. — Да я тебя… — начал он, и Норберт сразу же понял, что пора убегать. Он развернулся, но прежде чем убежать, пару раз получил по заднице так, что из глаз брызнули новые слёзы. — Ненавижу тебя! — прокричал он уже откуда-то снизу. Гилберт и не думал бежать следом и просто перегнулся через перила. — Это я тебя ненавижу! Услышав это, Норберт помчался прочь ещё быстрее. Гилберт выпрямился. В груди неприятно сдавило от неправильности произошедшего. Брата он не ненавидел — это слишком резкое слово. Он его просто не любил. Не любил за то, что тот сильно его раздражал. Не любил за то, что у младшего всё хорошо получалось, и тётя из-за этого любила его сильнее. Даже родители, наверное, любили его больше, иначе зачем им ещё кто-то, кроме самого Гилберта? Он просто был плохим и сейчас лишний раз это доказал. Ещё немного постояв на лестнице, он медленно спустился и направился к выходу, надеясь, что тренировочный зал не встретит его тишиной.