Ундина

Она всплывала на поверхность только лишь два раза в году. Извечно проклятая, осужденная на пребывание между двумя стихиями, двумя мирами, обреченная на бытие не рыбой и не человеком, она влачила свое жалкое существование на морском дне: там, куда не проникает солнце, там, где лунный свет струиться змеей, просачиваясь лишь жалкой полоской сквозь толщу воды. От этого не было спасения, от этого не было исцеления. Свой единственный шанс на другую жизнь она утеряла безвозвратно. И не ясно было лишь одно: почему же Ундина была еще жива? Она так и звала себя – Ундина. В той жизни, конечно, у нее было совсем другое имя, более привычное человеческому слуху, но за сотни лет существования ты позабудешь и не это. Обреченная навечно бороздить бескрайние морские просторы, Ундина чувствовала лишь столь же бескрайнее одиночество, изредка нарушаемое короткими переговорами с проплывающими мимо морскими обитателями, но и только. Других таких же проклятых она не знала, а с людьми имела возможность поговорить лишь два раза в году. Один раз летом, а другой зимой. Как ни парадоксально, но проклявшие ее силы вдоволь поиронизировали над своей жертвой: проклятие давало трещину в самый разгар зимы, в то время, когда толстый слой льда, что покрывал море, едва ли соизволил бы повторить судьбу проклятия. Ундина бы впала в отчаяние, ограничившись одним лишь выходом на столь желанную поверхность, но жажда прежней жизни, нет, жизни в целом обуревала ее столь сильно, что, отчаявшись, она буравила толстый слой льда самостоятельно, порой изранивая ладони до кровавых линий, бегущих по бледным рукам. Ундине было плевать: мгновение жизни стоило больше, нежели все ее жалкое существование длинною в вечность. И однажды она поняла, что все эти сотни лет ломала непрошибаемый лед не зря. Она и прежде встречалась с людьми. Магия, сломавшая ей жизнь (ах, что же, ведь Ундина сломала себе жизнь сама), искусно смешивала облегчение и муки, даруя ей возможность подняться на поверхность два раза в год. У Ундины едва ли был иной выбор, ведь ее блестящий, переливающийся серебряной чешуей хвост раздваивался, разрывался, менялся, пока вместо него не появлялись ее ноги, от которых Ундина успевала отвыкать за прошедшие месяцы. Ее жабры истончались, на смену им приходили легкие, перекрывая ей доступ к водному кислороду, словно бы вода отвергала ее, также, как и земля. Напоминая своим прихотливым, журчащим шепотом, что она во всем виновата сама. Любое величие порождает гордыню. Любая гордыня порождает зависть. А любая зависть толкает на грех. Она расплатилась за все, вернее расплачивалась по сей день, не догадываясь даже, когда же придет конец. Ее ад продолжался, пока в январский день на побережье озера не принесло обездвиженного юношу. Он лежал, не шевелясь, синие одежды кровоточили, а растрепанные темные волосы едва прикрывали лоб. Он был совсем молод: по сравнению с ней бесконечно молод, и только отсутствие печати смерти на бледном лице и едва уловимое дыхание позволяло понять, что юноша был жив. Ундина подобралась к нему, неловко переступая с ноги на ногу: после долгого отсутствия ног она начинала отвыкать от регулярной хотьбы, каждый раз будто обучаясь ей заново, а затем легонько отодвинула край темно-синей рубашки. Темно-красная печать, украшающая левую грудь юноши давала понять то, что еще недавно не было столь очевидным: он не так прост. И абсолютно точно не человек. Усмехнувшись и ничуть не стесняясь своей наготы, ундина сотворила небольшую повозку, настолько небольшую, насколько ей позволял тот остаток магических сил, который был ей дозволен высшими силами, дабы она не окончательно не пропала, и аккуратно водрузила на него юношу. Он даже не издал ни звука, но его темные, какие-то даже категоричные брови слегка дернулись, будто протестуя. И по сердцу Ундины, столь отвыкшей от человеческих эмоций, расплылось нечто похожее на тепло, столь неуместное в этот январский холод. Она знала, где этот явно не простой смертный обретет свое убежище в ближайшее время. У Ундины было собственное жилище на побережье: маленькое и весьма неприметное, чтобы было непонятно почему же оно пустует большую часть года. В этой крошечной обители Ундина и коротала свои недолгие дни настоящей жизни на земле.

***

Прошло не менее трех часов прежде чем его глаза открылись. Заметив это краем глаза, Ундина слегка дернула рукой, помешивающей лекарство в ступке. Терпко пахнущая трава, стертая в мелкий порошок, просыпалась на пол, но едва обратив на это внимание, Ундина невольно впилась взглядом в изящные черты юноши, в которые словно бы впечаталась какая-то строгость. Изящный нос с небольшой горбинкой, подрагивающие розовые губы, сжатые в четкую линию, волевой подбородок и растрепавшиеся, явно нечесанные вот уже несколько дней светло-каштановые волосы, чей оттенок оказался намного светлее, нежели казался при тусклом свете январской луны. Не осознавая где находиться, юноша непонимающе моргнул пару раз, явно привыкая к яркому освещению хижины, и еле ворочая языком поинтересовался: - Кто вы? Этот вопрос, столь уместный, но столь подозрительный пробудил в Ундине полузабытые воспоминания, а они, в свою очередь, странную веселость. Будучи заточенной в морской пучине, вынужденной позабыть о радостях жизни на долгую вечность, едва ли Ундина могла ей противиться. Усмехнувшись почти задорно, она прошептала: - А какое имя ты бы мне дал?

***

Она выхаживала его постепенно и могла бы делать это намного эффективнее, если бы не извечные протесты нового знакомца. Он будто изо всех сил противился процессу своего исцеления, неохотно принимая растолченные травы, отвары, которыми она щедро поила его и кривился, стоило попросить его стянуть рубашку, дабы осмотреть заживавшие шрамы на спине. Ундина несколько злилась – тайно, разумеется – другой частью души понимая причины такого поведения. Юноше претило демонстрировать свои слабости. А она когда-то, и сама была такой. - Так как тебя зовут? – спросил он в один из коротких зимних дней, когда уже поправился настолько, чтобы нарезать торф для камина. Спасенный ею был неимоверно упрям, вспыльчив, но и принципиален, поэтому не упускал ни единого случая помочь своей спасительнице, предпочитая не распинаться в тысячах благодарностей. Они были знакомы вот уже около недели, но ни он, ни она так и не узнали имен друг друга, будто их у них и вовсе не было. Будто имена обрекали все только лишь на разрушение. - Ундина, - коротко ответила она, склонив голову набок, отчего вьющиеся темные волосы волной упали на лицо, скользнув по нему глубоким, пристальным взглядом. Прошла бездна времени с тех пор, как она взаимодействовала с мужским полом, с тех времен, когда она в последний раз флиртовала и упивалась вниманием к своей персоне. Вот уже сотни лет вся эта извечная женская блажь казалась ей утерянной историей, от которой, как оказалось, все же остались ветхие страницы. - Что за имя? – переспросил он, резко сморщившись, отведя взгляд, и будь на месте Ундины молоденькая девчонка, наверняка бы посчитала данный выпад на свой счет. Но, будучи столетним существом, повидавшим столь многое, выбиравшимся из заточения на жалкие два месяца, Ундина отлично понимала, что подобное поведение не более, чем маска, втершаяся в кожу воина и служившая надежной защитой, примерно, как боевые одежды. Спасенный ею будил в ней любопытство, внимание и то самое, ускользающее чувство жизни, поймать которое она пыталась все просуществовавшие столетия. Поэтому она не чуралась его, напротив, изучая, присматриваясь. Понимая, что этот упрямый, подозрительный, но такой невыносимо живой юноша – едва ли не единственный ее шанс ощутить себя прежней хотя бы этот дьявольский месяц. - От прошлого, увы, не осталось даже воспоминаний, - она кокетливо улыбнулась, накрутив вьющийся волос на палец. Проклятие, разрушившее всю ее жизнь до основания, не могло не одарить свою жертву услугой: вечная юность и красота в обмен на столь же вечные скитания. Что ж, могла ли она, словно в насмешку над собственной судьбой, не воспользоваться вторым? - Если вас оно коробит, можете дать мне другое имя, - протянула она отрешенно, словно бы не обращая на него ни малейшего внимания, бросая будто бы мимолетно. В следующее мгновение Ундина дернула плечом, будто от неожиданности, когда расслышала его тихий, но твердый голос: - Я буду звать тебя Лилит.

***

Они сблизились, стоило ему окончательно поправиться. На исходе была уже третья неделя, у них оставалась всего лишь одна. Их сближение произошло в ее спаленке, совершенно ожидаемо для них обоих. Они заготавливали вместе дрова, и стоило им зайти внутрь хижины, как, не говоря ни слова, Яо, как Ундина прозвала его, резко сжал ее руку, побуждая ее притянуть его к себе за шею. Продолжая покрывать бледную кожу поцелуями и слюной, Лилит выверенно стягивала с юноши одежду, дивясь тому, что за годы существования не позабыла каково это – сближаться с мужчиной. Когда она принялась поглаживать его член, Яо резко выдохнул, когда же он нетерпеливо потянул ее на себя, Лилит ощущала себя уже абсолютно готовой. Отдаваясь ему на прохладном, но в то же время аккуратно подметенном полу, Ундина чувствовала, как, помимо удовольствия, по успевшим охладеть за множество столетий венам пробегает то, чего она так яростно жаждала все эти нескончаемые годы, ломая неподдающийся лед тонкими руками, изранивая пальцы в кровь, отчаянно жаждая сближения, но остерегаясь людей. На какое-то мгновение ей почудилось, будто Ундина осталась навсегда захороненной на морском дне, вместе с поблекшей рыбьей чешуей, когда как сейчас, в крохотной хижине, наверху есть только Лилит и Яо. Это осознание не покинуло ее даже после. Лежа в сумраке, довольствуясь лишь крохотным лучом лунного света, столь лениво освещающим их обнаженные тела, Лилит вычерчивала на крепкой груди Яо понятные только ей узоры, думая ни о чем. Стоило лучу коснуться изящного лица напротив, она не выдержала, приподнявшись, поцеловала его. Яо слегка склонил голову набок, внимательно вглядываясь в женское лицо, не испорченное ни годами скитаний в морской пучине, ни печатью порока, который она сполна искупила со времен своего изгнания. - За что тебя прокляли? – поинтересовался он, задумчиво подперев рукой изящный подбородок, сквозя ее выжидательным взглядом, и, кажется, впервые за время их знакомства в этих красивых чертах не отображалась и тень неприязни. – Что ты такого сумела совершить? – тон его голоса был отчасти ленив, но Лилит, слегка приподнявшись, могла ясно видеть, как посверкивают темные глаза любопытством. - Я наслала порчу на людей. На целый город, - покачала она головой, слегка улыбнувшись. Все произошедшее, ставшее причиной ее скитаний и страданий, словно казалось ей полузабытой шуткой. – Я прокляла их, потому что они предпочли мне другого. Более опытного, зрелого и… мужественного правителя, - не выдержав, Лилит рассмеялась иронично, не сдерживаясь, вытрясая из закромов души всю былую боль и обиду. – Я думала меня поддержат. Думала… поймут. Я столько работала над этим, столько исцеляла людей своего города задарма, столько предсказывала им верные прогнозы, столько раз бросалась в бой, дабы защитить их… Они ничего не запомнили. Они все забыли. И когда пришел он, этот пришлый маг, пообещавший им золотые горы, они меня предали. Замолчав на некоторое время, она вновь подняла голову, наткнувшись на его пристальный взгляд, и промолвила: - Я мечтала стереть их с лица земли с небывалой легкостью. Словно…словно их новый защитник ничего не стоил, чтобы они поняли на какое убожество променяли меня. Но… я пала. Мою душу обуяла гордыня, а руки окропились зазря пролитой кровью. И вот я здесь. Молчание, тянущееся, как вечность, действовало утомляюще, когда, подняв наконец взгляд, Яо, нахмурив брови, произнес: - В таком случае, вина лежит на тебе, так как ты решила, что вправе выбирать за них, решать за них кому им лучше было бы довериться. Усмехнувшись так, словно ее вовсе это не заботило, Лилит вновь взглянула ему в глаза и произнесла: - Я ни о чем не жалею. Это было правдой. Годы существования длинною в вечность терзали ее, кромсая душу, вернее, то, что от нее осталось на части, используя как орудие отчаяние. Но одно оставалось неизменным и непременным: она так и не раскаялась. Так и не сумела признать, что могла оказаться в чем-то хуже, так и не сумела признать потерянный пьедестал. Так и не сумела простить своих обидчиков, отринуть гордость, отбросить добровольно все стягивающие ее путы. Она не сумела, но не жалела. Потому что все еще верила, равно как и сотни лет назад, что прощение – блажь. Сказка священников для народа, которой они вскармливают праздные умы, дабы повести свои овец в правильном направлении. Ундина же не раскаивалась, знала о необходимости этого действа, но ее нутро кричало об обратном. Этим она сама обрекала себя на страдания хотя бы от мук совести. Этим она расписывалась под своим приговором. - А ты ведь такой же. Верно? – внезапно склонив голову набок, несколько криво улыбнулась она, не пытаясь более скрыть от него своих чувств. Потому что это было бесполезно, особенно после проведенной вместе ночи. – Такой же гордый и непримиримый. Я читаю это в твоих глазах. И на твоей груди, разумеется, - уловив во взгляде юноши растерянность, она резко встала, ничуть не стесняясь своей наготы, прошла к окну. Плотно закрытое, обычный человек все же почувствовал бы исходящий от него сквозняк, но ни он, ни она обычными не были, посему холод был им безразличен. Особенно ей. – Я едва ли помню, что это за знак. Но смотрится он, по чести сказать, словно клеймо… - Это не клеймо! – бросил он эмоционально, вскакивая с места, и направляясь к Ундине. Поравнявшись с ней, Яо резко заглянул ей в глаза и, схватив за тонкое запястье руку Лилит, принялся водить ей по своей груди. – Почувствуй: оно едва ли жжет. К тому же клеймо давно бы начало зарастать корочкой, а оно же нет… это лишь печать солдат моего ранга, Лилит, ты верно позабыла, как она выглядит. Скривив губы, он посмотрел на нее с откровенной досадой и некоторым гневом, отчетливо пылающим на дне карих глаз, делая его темнее. Отвернувшись от Яо, Лилит проследила взглядом за незамысловатым и даже примитивным узором, украшающим дверь. Когда-то, в другой жизни она бы плюнула на эту самую дверь, если бы кто додумался предложить властительнице города подобный предмет. А сейчас ей было настолько все равно, что хотелось лишь безудержно смеяться. - Прошло сотни лет с тех пор, как я покинула землю. Многие кланы сменились, не имею понятия из какого же ты. Впрочем, - обернувшись к нему, Лилит поглядела на Яо с некоторым лукавым снисхождением. – тот факт, что за тобой не поспела помощь, и ты оказался раненным на моем озере является довольно красноречивым, ты не находишь? - Я нахожу лишь то, что ты слишком любопытна, - огрызнулся Яо, отводя взгляд, отчего-то сжимая руку в кулак, вызывая у Лилит мысль, что в былые времена она едва бы сумела вынести его компанию, впрочем, как и он ее. - Нам скоро предстоит расставание, - произнесла она спустя минуту, по-прежнему не пытаясь поймать его взгляд. – Тебе ведь есть куда вернуться? Его взгляд выражал какую-то гневную досаду по-прежнему, но теперь она явственно замечала: в нем мелькает вопрос. И вряд ли не тот же самый, что задала она. - Разумеется, есть, - ответил он размеренно, вскидывая подбородок слишком резко, достаточно, чтобы увидеть в этом движении фальшь. Коротко усмехнувшись, Лилит откинула мешающиеся волосы назад, чувствуя себя сейчас сказочной ундиной, из тех, кем пугают маленьких детей, уверяя, что стоит ундине увидеть пригожего юношу, то она тотчас заберет его себе на морское дно. Забрать себе Яо она, разумеется, не могла. Могла лишь только подарить ему освобождение. В ту ночь он уснул лишь под утро, ворочаясь в постели, будто бы в предчувствии чего-то страшного, когда она неспешно наблюдала за ним, прислонившись ко двери с примитивным узором. Она не любила его, не успела бы полюбить за столь короткий срок, да и положа руку на сердце, любить Лилит не умела никогда. Еще задолго до Ундины она всегда чуралась любви, не понимая чужой искренности, не умея выражать свою. Люди были безразличны ей, она замечала их не более, как муравьев, толпящихся у подножия ее величества, дающих ей свое послушание, получая взамен ее покровительство. Ундина искренне знала в чем ее долг и не нарушала его, исполняя со всей строгостью и упорством. Но любить… нет. Любви для нее не существовало вовсе. Но та привязанность, что она испытывала к Яо, с учетом всего ее прошлого, действительно более всего напоминала именно это чувство, пусть и было сродни любви к живительному источнику, из которого получаешь подкрепление для жизни. Вздохнув достаточно тихо, чтобы не потревожить сон своего любовника, Лилит аккуратно подошла к постели и, присев на нее, легонько коснулась груди Яо. Печать в самом деле не горела, лишь посверкивала красным отблеском, пугая своим кровавым мотивом. Проведя по ней чуть дольше, Лилит окончательно убедилась в природе данной метки. Это было самое настоящее клеймо. Он солгал ей. Впрочем, она поступила бы также. Клеймение означало лишь то, что возвращаться ему в самом деле совершенно некуда. Что бы ни совершил Яо, этот проступок являлся в достаточной степени тяжелым, чтобы заслужить клейма и последующего изгнания. И, вглядываясь в строгие, изящные, ставшие такими родными черты юноши, Ундина ощущала, как ее холодное сердце, словно бы покрытое многовековой корочкой льда, начинает охватывать невосполнимое чувство нежности, то ли материнской, то ли женской, но такой человеческой. Проведя кончиком пальца по скуле юноши, Ундина поняла, что откладывать больше не может, и резко прислонилась к его груди, коснувшись губами горевшего красным отсветом клейма. От этого прикосновения оно, словно ожив, начало волноваться, покрывая странными прожилками светлую кожу вокруг себя, отчего вены прорезались сильнее. Не обращая ни малейшего внимания, Ундина продолжала словно бы засасывать клеймо внутрь себя, упиваясь бьющейся внутри него, сопротивляющейся энергии. Во рту неприятно скапливалась желчь, причиняя ей боль и даже ожоги, но Лилит была к ней предельно безразлична. Она лишь хотела спасти того, кто, казалось, точно также даровал ей спасение от того отчаяния, что теплилось внутри нее на протяжении столетий, того, кто вновь напомнил ей о том, что такое любить, а значит – быть по-настоящему живой. Наконец, ей хотелось спасти того, кто даровал ей одну возможность побыть для кого-то спасением, ведь, как ни парадоксально, именно это было столь нужно ей на протяжении столетий. Он не проснулся, только лишь сильнее заворочался, очевидно испытывая кошмарный сон, который и был иллюзией, порожденной играми той самой магии. Дернувшись, Яо ударился затылком о спинку кровати, резко раскрыв глаза, поглядев на нее с некоторым ужасом и бездной непонимания. - Ты что творишь?! – прошептал он, в следующую секунду осознав все. Приподняв голову, она поглядела на него, слегка улыбнувшись, затопив его этой улыбкой, заставив хлебнуть ее яд. – За…зачем? Ундина же вновь улыбнулась, беспечным жестом откинув волну темных волос, приподнявшись с кровати, не глядя на него, но затем, будто бы передумав, бросила на Яо быстрый, но такой осмысленный взгляд, словно бы старалась запечатлить в своей памяти его лицо, налюбоваться его чертами вдоволь. Сделав пару шагов, она плавно опустилась наземь, словно бы ноги перестали ее держать, и едва ее голова столкнулась с полом, она исчезла. А вместо Лилит на аккуратно подметенном полу остался лишь впечатавшийся в дерево ожог. Столь отчетливо напоминавший ему силуэт Ундины.