На ошибках учатся

      Рейх невольно зажмурился, когда снежинки коснулись ресниц, обращаясь в капельки. Тряхнул обстриженной «под ноль» головой, поежился. — Э-ээй! — протяжно грянуло над долиной.       Рейх обернулся. Союз бежал к нему, выдыхая густые клубы пара. Глаз так отчаянно и ярко сверкал между мокрых кудрей. Он замер в метре от Рейха, тяжело дыша. Немец нехотя развернулся всем телом, поправляя вещмешок на плече.       За густой стеной сосен шумел перрон, протяжно выли товарняки, и громко звенела переводная стрелка. Но звуки тонули не долетая до двоих, что стояли друг напротив друга в объятиях света заходящего солнца. — Привет, — наконец сказал коммунист, выпрямившись. — Привет.       В небе лениво пролетела ворона. Тишину на долю мгновения развеял громкий стук о рельсы и протяжный свист. И вновь безмолвие утонуло в пышных курганах снега. — Я думал, — Союз стянул соболиную шапку, обмахиваясь ею. — не успею. — Не успеешь «что»? — Рейх изогнул бровь.  — Поговорить, — СССР сделал шаг к нему. — Война позади, твои работы в лагере тоже… ты свободен. Мы можем поговорить на равных.       Немец хмыкнул, отвёл взгляд: — Мы никогда не были на равных, — он впился тяжелым взглядом в лицо любимого. — Что можно тебе, нельзя мне. Дворянин и нищенка. Благородный студент-медик и жалкий уборщик. Как взрослый мужчина, должен понимать: мы из разных миров. И так всегда будет.       Союз открыл рот, но тут же растерянно закрыл. Видимо, диалог развивался совершенно не по сценарию, который он продумал в голове. Решительно сжав кулаки, выпалил: — Я люблю тебя, — выдохнул, поморщился как от удара. — И всегда любил. Я не должен был говорить тех слов! «… — Шлюха!», — услужливо напомнил чуть затёртый голос в голове Рейха. — Я не должен был поднимать на тебя руку! «…удар по щеке был острее и больнее настоящего удара. Оскорбительно ярче» — И… не должен был… предавать тебя. «… Рейх спешил. Уже час прошёл, как закончились экзамены у возлюбленного. Немец прижимал к груди небольшую книгу в латуневой обложке — дорогая вещь, на которую он горбатился больше месяца. В альбоме с музыкальным механизмом уже была первая фотография. Их фотография. Увековеченный момент, где они влюблены и абсолютно счастливы.       Немец осторожно заглянул в лабораторию. «Обмывание» своих аттестатов шло уже полным ходом. Бывшие студенты, ныне интерны во всю силу горланили веселые песенки, распивая шнапс и иные напитки. Русского видно не было. «Ах, неужели домой ушёл?» — с нежностью подумалось немцу. Рейх иногда ловил себя на тревожном, что русский принц не знал меры в алкоголе. Стресс, эта жажда в каждой компании быть своим… но сейчас беспокойство развеялось. Тихо притворив дверь, он решил выйти с другой стороны здания, поближе к квартирке, которую снимал русский.       И шёл бы в счастливом неведении, если бы не шум из его рабочей каморки.       Хотя в кои-то веки, стоило просто счастливым дураком идти своей дорогой…».       Рейх вздрогнул. С того дня всё пошло не так. «…Он расстроенный прибежал в отчий дом, чтобы в комнате, в припадке ярости раздирать свою кожу руками. Его тошнило, ему было плохо. Он чувствовал себя грязным, уродливым. Тогда на шум пришёл гость.       Фашистская Италия. Давний друг отца, гостивший в их доме. Сын (мерзкий и противный пискля, в будущем чуть менее тошнотворный Королевство Италия) учился в медицинской академии, на пару курсов младше Союза. Фашистская Италия невольно располагал Рейха к себе: ласковый отец, мудрый рассказчик и приятный слушатель.       Юноша и подозревать не мог, что настолько был интересен мужчине. Фашистская Италия не проигнорировал шум, зашёл к нему и проявил то, что Рейх редко видел: приятное сочувствие. Которое перетекло в близость.       Мужчина был добр. Нежен.       Рейх просто не смог сказать нет, хотя всей душой был против. Сильные и уверенные «он не стоит такого роскошного юноши» уняли боль в сердце. Хотя бы на время. Но подобно опиуму для больного, так и немец пристрастился к ласковым касаниям и нежному опаиванию лестью.       Они оба были не правы. Но первый, кто решил, что имеет право на ярость — был Союз. Рейх же решил, что ему теперь всё дозволено. Хотя бы в руках Фашисткой Италии чувствовал себя защищенным. Но он ушёл, оставив на память о себе лишь японское кимоно и осадок шипящего разложения души. Не прощаясь, оставляя просто как ненужную вещь в чужом доме. Это ещё больше пошатнуло внутренние устои Рейха. Ему хотелось, нет! он нуждался в тактильном подтверждении своей значимости.       Немец и сам не понял, как оказался в объятиях бывшего сокурсника Советов. Это было фатальной ошибкой. Ради краткого ощущения единства с кем-то, обманчивой защиты, ринулся прямо в свой персональный Ад.       Травля. Позор. Порицание       Казалось, весь город указывал на него пальцем. И когда Рейх с наивной надеждой искал утешения в том, кто клялся ему в любви каждую ночь…       Союз отвернулся.»       Это было тем предательством, которое Рейх простить не мог.       Прощать не собирался: — Слова, слова, — немец покачал головой, выудив из кармана крошащиеся папиросы. — Только дела говорили ярче. Ты думаешь мне больно было от ударов? От оскорблений?       Советы замер, выжидал, когда вердикт будет оглашён. — Я понял, что наше будущее — это химера, когда ты отвернулся. Это был конец. Мы можем бесконечно долго ценить ту сладость первых поцелуев, заводиться с пол-оборота вспоминая, как нам хорошо было в постели… но это всё прошлое. Сейчас мы начнём с того же и придём к тому же. Просто потому что мы такие с тобой.       Советы опустил взгляд. Стыдливо, как школьник вернувшийся с плохой оценкой к родителю. Ощущение бесконечного разочарования того, кто смотрит на тебя.       Он понимал, знал. Но когда увидел эшелон пленных немцев и Рейха во главе — сломался. День и ночь в голове выстраивал планы, фразы. Как вернёт его. Как увезет в свою усадьбу, познакомит со своими детьми. Как будут счастливы вдвоем несмотря ни на что.       Фантазии дали трещину на первое «нет».       Рейх выглядел плохо, как тот, кто нуждался в спасении. Обритый, кашлял мокро, постоянно трясясь, как в лихорадке. Ночи в бараках и выматывающий труд не красили и без того вечно измождённый вид. Кто бы угодно сбежал, но не Рейх. Он был со своими людьми и их бросать не собирался. Ему не нужно было спасение.       Тогда СССР понял — навсегда пленён этой силой духа и несгибаемыми принципами.       Он был обязан сейчас найти те самые слова. Пока Рейх не уехал, пока снег не запорошит его следы: — Прости меня, — коммунист поднял взгляд целого глаза, мягко улыбнувшись. — Был молод, горяч. Но сейчас же… мы другие? — Ошибка на ошибке, милый мой принц, — Рейх закрыл глаза улыбаясь.       Сердце Советов не выдержало. Будто лопнуло, образуя такую боль, что не выть хотелось, орать раненым зверем. — На ошибках учатся, — Союз протянул к нему руку, с надеждой заглядывая в глаза.       Рейх молча смотрел на протянутую ладонь. Красные от мороза, длинные как у пианиста пальцы. Такие знакомые. Способные быть нежными, чувственными и тёплыми. — Но ты нет, — немец грустно хмыкнул. — Прощай.       Развернувшись, он ушёл. За плечами покачивался вещмешок, тонкие ноги по колено проваливались в снег.       Советы должен был побежать за ним. Схватить за руку, стиснуть в объятиях и не отпускать. Хоть что-то сделать.       Но вместо этого, взрослый мужчина, переживший войну, молча ронял крупные слезы.       Потому что услышал его. И понял.       Порой нам кажется, что обязаны быть с человеком. Так шепчет сердце, воют гормоны. Но стоит немного выдохнуть, дать шанс голосу рассудка и всё станет ясным. «Если любишь — отпусти», истина которая имеет несколько значений и трактований. Но здесь была до жестокости конкретна: разжать одержимо сжатую руку на чужом пульсе.

***

      Рейх выглянул в окно. Макинтош ещё делал сверки математических подсчётов, у немца было время дать мозгам передохнуть. Выглянув, он совершенно случайно поймал себя на мысли: ожидал ли он, молодой, увидеть себя спустя добрые годы здесь?       Время, время. Вчера твое лицо гладкое, а волосы чёрные как смоль, а сегодня ты уже с сединкой и мимические морщины расчертили кожу.       Вчера ты был обритым пленным, прокладывавшим железнодорожные пути, а завтра уже неплохой специалист в конструкторском бюро.       Рейх воровато оглянулся. Начальница отдела ненавидела когда курят в помещении. Но у Рейха болели колени, очень не хотелось лишний раз спускаться.       Затянувшись тонкой сигариллой, он расслабленно взглянул вперёд, выдыхая почти прозрачный дым. Дневной свет искрился на влажных от капели крышах, отплясывал на тонкой корке льда луж, так и норовил залезть под чью-то низко надвинутую шляпу. Весна сверкала своими дарами, как гнездо сороки, наворовавшей безделушек.       Рейх вдохнул ещё никотина, скосив взгляд на конверт.       Письмо пришло месяц назад. Неделю назад осмелел и смог прочитать. И только сейчас всерьез раздумывал о содержании в нём.       Судя по почерку и «С Уважением, РСФСР» — это была дочь Союза. Повзрослевшая, занявшая своё место в глупой людской системе называемой «политика». Какое ей было дело до постаревшего воплощения?       Конечно, отец. «

… Знаю, не имею права Вас о чём-либо просить, но отцу плохо. Он умирает. Никогда не говорил о Вас, но фотокарточка которую он постоянно прижимает к груди мне помогла. Папа уже теряется во времени, говорит будто ему завтра на учебу, думает, что я его сокурсница. Порой он забывает важные вещи, как чистить зубы или выключать газ. Иногда плачет как ребёнок. Он угасает. Я хочу чтобы его последние минуты были хотя бы счастливыми. А его счастье видимо с Вами. В конце письма будет адрес и небольшая сумма, которая компенсирует затраты на перелёт. Умоляю Вас. С Уважением, Россия

».       Болен. Не сердце, не почки, а именно ум. То, что так ценил Союз в себе, положив большую часть жизни на медицину.       Рейх следил за советскими газетами: открытие первого центра по борьбе с болезнями от радиации, выступление на важнейших конференциях мира, программа по вакцинированию детей Африки от кори. Будто, когда Рейх ушёл, в нём открылась забытая страсть к медицине и спасению жизней.       Рейх не понимал, на что рассчитывала девочка. Он-то не так стар. Лет сорок, по меркам людей. Мысль, что вот сейчас бросит дело, в котором открыл свою личную страсть, закопав оставшиеся полжизни, чтобы поехать в страну Советов и наблюдать, как тот, которого он любит, сгорает день за днём - убивала.       Он уже отработал свои грехи в лагере. Неужели этого было мало?       Столько воды утекло. Когда он сказал чёткое «прощай».       Зажав затухающую между пальцев сигарилу, он долго смотрел на шпиль здания медицинского университета. Место, где всё началось и всё закончилось для них. «… Его толкнули, мутная вода из опрокинутого ведра намочила штанины. — С дороги, помойка волосатая, — бросил кто-то из студентов.       Рейх никак не отреагировал. Могли бы что-то новое придумать. С тоской глядя на лужу, смешанную из желчи и крови, прикидывал сколько на этот раз у него уйдёт времени чтобы вычистить это. — Позволите?       Юноша озадаченно обернулся. Молодой человек глядел на него сверху-вниз, но по-особенному. Так на него ещё не смотрели. Он стоял над ним в идеально белой сорочке, светлых брюках и ни капли не боялся замараться от уборщика медицинской академии.       Да и сам он был… светлый. Аккуратно уложенные кудри, доброе лицо и большие искристые глаза. Будто принц из сказок.       Только Рейх не был принцессой и в жалости не нуждался.       Гордо встав самостоятельно, презрительно скривил губу. Прищурился, выискивая, какую подлянку для него придумал этот новый студент. — С вами обошлись весьма грубо, — юноша убрал руку, но продолжил смотреть глаза в глаза. Немец взгляд отвёл. Ему было некомфортно. — Обычное дело, — он подхватил ведро. — Всего хорошего.       Он поспешил прочь от странного парня. Но в сердце тепло грело, хотелось вернуться и хотя бы говорить. Ни о чем и ни о ком. Но Рейх знал, что такой благородный господин не хотел общаться с подобными ему. Уборщик грязный, вонявший за километр гнильём и медикаментами — кому охота с таким водиться? Никому. Значит этот что-то поизощреннее выдумал, нет-нет, стоит держаться от него подальше.       Но как Рейх не старался, так или иначе натыкался на него. То из угла выйдет, улыбнётся как старому другу, то в лаборатории дольше всех задержится и будет пытаться втянуть в разговор. Рейх выяснил немного: он русское воплощение и у него есть квартира недалеко от академии. В деньгах не нуждался, родители каждый его чих осыпали валютой. Был по-настоящему умён, талантлив даже. Вокруг него всегда вились студенты, что младшие, что старшие. Легко общался с преподавателями и иным персоналом. Каждый чуть ли не молился на него, боготворя и обожая.       Только не Рейх.       Но однажды и его неприступное сердце дрогнуло.       Была зима. Вовсю шли вскрытия, приходилось убираться чаще и больше. А холод стоял ужасный. Мыть полы ледяной водой в такой собачий холод, скрести щёткой столы и стыки — его руки в какой-то момент не захотели разжиматься из скрюченного состояния «куриных лап». Немец тогда впервые испугался, ведь калекой он не сможет работать. И придётся чаще появляться дома, чаще под пристальным взглядом родителей съедать скромную порцию еды и прочие унижения… — Боже, за что ты так себя не щадишь? — длинные пальцы мягко обхватили его руки.       Рейх вздрогнул, отшатнулся от него. Зло насупился, едко бросив: — Не вашего ума дело, ваше благородие. — Да что ты так меня дичаешься? — юноша расстроено вздохнул. — Как кошка дикая. Но я же зла тебе не желаю! — Да хоть всего самого лучшего желай, трогать я себя не разрешал! — вспылил немец. — Я… прошу прощения, это было бестактно.       Рейх немного сжалился, но лишь немного: — Чего вам нужно от меня? — затем сощурившись, зло прошипел. — Гадость какую задумали? Знаю я вашу породу. — Да что ты! — русский растеряно взглянул вокруг себя, будто ища поддержки. — Ты… мне нравишься.       Немец часто заморгал. Ослышался наверное. Не могли вот эти губы сказать вот такие слова о нём! — У тебя глаза такие, — продолжил тот, нервно теребя манжеты. — иной раз встанешь так о чём-то своем задумавшись, меня аж бесовское одолевает…       Рейх ещё раз моргнул. Коснулся ушей. Вроде на месте, может галлюцинация? — От меня же воняет… — произнёс смущенно немец. — От меня тоже, — невинно ответил русский, разведя руки. — И не воняет, а пахнет. Это терпимо, мы же работаем в медицине. — Я работаю на ошметки от вашей медицины. — Так это тоже очень важно, — он важно кивнул. — Антисанитария ведёт к заболеваниям, а ты не даешь этому случиться. Остальные идиоты, что попрекают тебя этим.       Рейх растеряно смотрел в пол, руки потихоньку отходили. Нужно было работать. — Можно я тебя угощу? — русский выглядел, как ребёнок выпрашивающий игрушку. — Здесь недалеко делают изумительный шоколад и пекут невероятно вкусные брецели.       Немец не нашёл сил отказать. Но и руку отдёрнул, когда тот вновь попробовал его коснуться. Русский виновато улыбнулся.       Будто чувствовал, что всему своё время. Что их ладони будут часто смыкаться в любовном и трогательном жесте».       Рейх закрыл глаза. Улыбнулся. Грустные, болезненные воспоминания серели, блекли, как дешевая подделка. А доброе и хорошее начинало сверкать ярче, искриться гранями.       Всё было решено, когда он только увидел на конверте штамп «Из СССР».

***

      Звонко залаяла дворовая собака. Рейх недовольно выглянул через тюль, продолжая вытирать влажные волосы. Чуть сощурился от бьющего луча солнца. Всмотрелся на дверь калитки, на радостную беготню здоровой овчарки, умно огибавшей густые клумбы с хризантемами.       Убедившись, что это просто почтальон промелькнул на велосипеде, заворчал на брехунью Марту. Отстранился, зашторивая обратно тюлевую занавеску. Глубоко вдохнул свежесть цветов яблонь и свежей скошенной травы. Ощутил пока тонкий налёт гари, грозивший перерасти в тяжесть дыма. Чертыхнувшись, Рейх подскочил к плите, выключая газ под сковородкой. Взмахнул полотенцем, открывая крышку. Что бы в этой жизни не происходило, готовил он всё так же ужасно. Но никто не жаловался, лишь раз за разом повторяя лучезарное «спасибо».       Немец поднялся по узкой лестнице, стараясь чтобы кофе из двух небольших чашечек не расплескался. Миновал небольшой коридорчик завешенный разными фотографиями: Союз с женой, дети всей гурьбой вокруг ёлки, Россия получает диплом о высшем экономическом образовании, младшие мальчишки на велосипедах и прочие, прочие моменты маленьких счастливых этапов жизни. Наконец замер у небольшой двери, чувствуя как гуляет сквозняк. Решительно толкнул, после того как коротко постучался:       Союз обернулся. Широко открыв глаз, с какой-то свойственной лишь ему добротой и наивностью, пропел: — Доброе утро, котик!       Спешно поднялся из-за стола. Рейх хмыкнул, вспоминая «объяснения». Но это говорил другой Союз. Взрослый, опытный, повидавший жизнь. А не юноша застрявший в его теле. — Доброе, — он позволил себя мягко поцеловать в губы. — почему окно на распашку? — Свежий воздух полезен для ума! — СССР фыркнул, подняв палец в умном жесте. — Голову надуешь, — немец поставил поднос на стол, взглянув на тетради.       Всё те же темы в новых листках. Почерк не такой ровный и красивый, но с огромным трудолюбием и усилием выводились заумные фразы на латыни, складывавшиеся в великое наследие медицины. И как злая ирония, тема гласила «Мозг и нейроны». — Чем сегодня займёмся, штруделек? — русский нагло прижал его, мягко зарывшись носом в волосы. — Я почти закончил, честно! — Уважаемый Гененбарг ругать не будет? — Пускай ругается сколько хочет. Своим прокуренным дыхалом, еле слышно.       Рейх рассмеялся, подставляя шею под поцелуи. Нежность поднялась в его груди, обернулся, приглаживая вихры любовника. Седина в ярких водопадах солнца казалась особенно белой.       Болезнь замерла, не прогрессируя. Но и выздоровление не шло. Так Союз застрял в одном отрывке своей жизни. Возможно, в нём и останется навсегда. — О! — СССР вдруг нежно обхватил, ладони немца. — Слышишь?       Рейх видимо забыл выключить радио. Снизу, будто кошачьей походкой поднималась мелодия. Нежное перебирание гитарных струн и мягкий, почти шепчущий голос. — Позволите пригласить вас на танец? — коммунист отошёл, протянув открытую ладонь.       Рейх не раздумывая вложил свою руку в его. Союз мягко повёл его по каждому знакомому «раз-два-три, раз-два-три», аккуратно кружа по комнате.       Голос певца октава за октавой становился громче, певучее. Трогательный первый танец перерастал в горечь обещаний. Шаг СССР становился не таким уверенным, взгляд растеряно скользил по лицу Рейха. Будто только сейчас заметив морщинки, не такой яркий блеск глаз. — О чём он поёт? — Союз, нахмурился. — Почему… так знакомо и не знакомо мне совершенно.       В его чертах появлялась тяжесть. Страх. Паника. Будто закрытый в сужающихся стенах, не способный нормально вдохнуть и выдохнуть. — Эй, — Рейх тихо обхватил его лицо ладонями. — посмотри на меня.       Союз повиновался, густые брови высоко заломились. — Это просто песня, — немец мягко толкнулся губами в его губы. — Красивая, но она не про нас. Ты… сдержал своё общение. — Правда? — СССР мягко огладил влажную острую скулу. — Почему ты плачешь тогда? — Прости, — он улыбнулся, нежно прильнув к открытой ладони.       Союз не понял за что перед ним извиняются. Солнечный день, выходной. Они в квартирке вдвоём, лишь немного дописать конспект и можно пойти гулять.       Память услужливо меняла немецкий город на русское село. Выбитый осколком снаряда глаз, на неудачное падение на льду. Скрывались изъяны, исправлялась реальность. Но что-то безвозвратно терялось в пустоте.       Союз чувствовал, что что-то не так. Но когда Рейх глядел в его глаз, мягко сжимая ладони, шептал доброе и нежное засыпая с ним в одной постели: страх отступал. — Я всегда буду рядом, — прошептал Рейх, поцеловав жесткую кожу ладони. — Знаю, — Союз довольно ухмыльнулся. — Мы с тобой как две половинки одного брецеля! — Да, — он снова поцеловал, растянув губы в дрожащей улыбке. — Да, мой милый принц.       СССР счастливо обнял его, тепло целуя в лоб. «Вот бы этот день никогда не кончался!», — подумал он, игриво затягивая немца в долгий поцелуй.       Рейх тоже так думал. Пускай, пускай хоть так они будут счастливы. Друг с другом. Он был уверен, более ошибок не совершит. И Союз тоже.       Теперь у них было мгновение с фотокарточки. То где они счастливы. Молоды.       И любят друг друга самой трогательной и безгрешной первой любовью.