Истинное лицо

"Crushed and filled with all I found Underneath and inside Just to come around More, give me more, give me more" (Fever Ray, If I Had A Heart)       – Я знал, что это есть в тебе. Ты садист с манией контроля. Даже в большей мере, чем я.       Голос Орочимару раздался в ушах Итачи. Снова.       Иногда этот голос был визгливым и женственным; иногда – грубым и мужским, прямо как в тот раз.       Это произошло неделю или месяц назад? Часы и дни смешались в его сознании.       Саске поправлялся; синяки исчезали, он мог говорить громче, и самое главное – он не казался травмированным.       Похоже, он не ненавидел его.       В конце концов, другого выхода не было, и оба это знали.       Они были гордыми шиноби Конохи. Даже Саске, хотевший – после того, как брата воскресили окончательно – просто быть с ним, пусть и в деревне, чтобы защищать ее.       Орочимару, напротив, снова стал врагом. По некоторым слухам, он объединился с тем, что осталось от Кагуи.       Их задача заключалась в том, чтобы определить, насколько велика угроза.       Оказалось, что для Конохи это было не так опасно, как для них самих.

***

      Орочимару – гениальный ученый; будучи когда-то запечатанным обоими братьями, он обрел более глубокие знания о шарингане и разработал меры противодействия ему. Поэтому ему удалось одолеть их и – с помощью Кабуто – взять в плен Саске.       У Итачи всегда были запасные идеи для боя с любым противником, но не в тот раз. Не ожидая, что брат вернет его, он поймал Орочимару в ловушку своего внутреннего мира, выдавая таким образом все свои техники и способности – даже те, которые ему не нужно было использовать тогда.       Саске безуспешно изгибался, сдерживаемый печатью, которая не позволяла сопротивляться или бежать. Кабуто стоял позади него.       – У меня действительно есть незавершенные дела с Конохой, но есть и более срочные незавершенные дела с тобой, Итачи. Знаешь, мы похожи больше, чем тебе кажется. Орочимару стоял сбоку, положив руку на плечо младшего, словно когти на добычу.       – Заткнись, Орочимару, у тебя и Брата нет ничего общего! – прервал его Саске.       – Боже, ты так и не усвоил хороших манер, Саске... а я ведь пытался научить тебя уважению, особенно когда говорят старшие...       Змей посмеивался, усиливая хватку: на самом деле, он его хорошо дисциплинировал – но не приручил, потому что было гораздо приятнее ломать его, когда он противился.       Так Орочимару обращался со всеми своими экземплярами.       Обычно он наказывал их за то, что они перебивают его. Но сейчас он этого не сделал; Итачи заметил, что Орочимару сдерживается, не зная, положительный это знак или отрицательный.       – Помнишь, когда ты вернул меня и начал мне все объяснять, я ответил, что видел все через проклятую печать Анко? Ну, мой дорогой, твой брат запечатал меня мечом Тоцука, и я должен был остаться в пьяном забытье навеки... но я невосприимчив к ядам. Ко всем ядам. И вот, я находился в ясном сознании, и у меня был полный доступ к его внутреннему миру, скажем так... ты понимаешь, что это значит?       Саске то ли не верил, то ли ему было все равно; он просто ждал подходящего момента, чтобы освободиться. Орочимару, похоже, не возражал. Его взгляд был почти нежным, словно он смотрел на играющего ребенка.       – Я помню твое безразличие ко мне тогда, давным-давно, в Конохе, – продолжил Орочимару, указывая на Итачи, – и я помню твое высокомерие, когда ты присоединился к Акацки, и я помню твой взгляд, полный отвращения, когда ты запечатал меня. Но не пойми меня неправильно, я не обижен и не ищу мести.       Он ухмыльнулся.       – Я хочу увидеть твое истинное лицо.       – Что тебе нужно? – спросил Итачи.       – У меня здесь Саске.       – И?       Никто кроме Итачи не мог показаться одновременно и властным, и скучающим.       – Я мог бы его помучить. Я хорош в этом... он прекрасно знает.       Итачи стиснул зубы. Саске всегда отказывался говорить о годах, проведенных с этим змеем, и Итачи никогда не заставлял его. Он хотел, чтобы тот открылся сам, без давления, поскольку теперь они жили вместе и у обоих все было хорошо.       – ... но я не стану. Это сделаешь ты.       Итачи зарычал.       – Зачем мне делать это?       – Потому что, если ты откажешься, я сделаю это сам.

***

      Первые несколько дней после этого прошли однообразно.       У них не было иного выбора, оба все понимали, и потому больше не упоминали то событие.       В их официальном отчете Шестому Хокаге значилось, что Орочимару не представляет угрозы для деревни.       Неофициальный комментарий Итачи, адресованный Хатаке Какаши – его бывшему семпаю Анбу и капитану – заключался в том, что враждебные требования саннина были удовлетворены.       – Саске, тебе стоит сходить в больницу.       Поскольку Какаши был учителем Саске, интуиция позволила ему хорошо оценить состояние юноши. Тот выглядел несосредоточенным и, казалось, испытывал боль. Вероятно, он опирался на своего старшего брата, пока гордость еще позволяла ему, так как ему явно было тяжело стоять прямо.       – Мне это не нужно, все не так плохо, – бесстрастно ответил Саске тем же тоном, который он использовал, когда был генином и слишком усердно тренировался.       Такой тон не убедил Хокаге, особенно когда брат, обычно стремящийся защищать младшего, поддержал этот ответ. Вот почему он заговорил.       – Я доверяю твоему суждению и твоей преданности, раз ты говоришь, что Конохе ничего не угрожает. Даже если ты не раскрываешь подробностей того, что произошло – потому что там что-то произошло. Что-то связанное с тобой, твоим братом и им. Я уважаю твой выбор, но я должен убедиться, что это не повлияет на работоспособность твоего брата, особенно когда ты не рядом с ним. Что, если я отправлю его на задание с Наруто и Сакурой, например?       – Я в порядке и могу работать с кем угодно, – перебил Саске.       – Не о чем беспокоиться, – согласился Итачи, в то время как его брат кивнул, почти неосознанно напоминая им о его присутствии; между тем старший молча размышлял, что, если бы Саске отправили на миссию с кем-то другим, этого бы не случилось.

***

      Он был в порядке.       Это не первый случай, когда Орочимару что-то делал с ним.       Это не первый случай, когда бывший наставник поймал его в ловушку, или когда сложил пальцы для нового, неизвестного дзюцу своего изобретения.       Это не первый случай, когда техника лишила его чакры и концентрации. Даже если эта техника вызвала внезапную болезненную волну в мышцах и венах, из-за чего он упал на колени, и Кабуто схватил его руки и поднял голову за волосы.       – Ничего личного, Саске, ты знаешь, я люблю тебя ... – сказал саннин, поглаживая его по щеке, в то время как Кабуто исцелял его, осторожно удерживая на месте.       В любом случае он был в порядке.       Это не первый случай, когда Орочимару заставлял кого-то другого что-то делать с ним: он однажды сказал Саске, что ему нравится смотреть, как другой человек терзает его. Но не кто угодно, а только те, кого он выбрал сам. Как Джуго.       Он был в порядке.       Это не первый случай, когда брат что-то делал с ним.       В конце концов, он избил Саске еще тогда – ребенка, который только что потерял свою семью, включая брата, и избил его снова, когда они встретились в гостинице, и снова – позже, когда Саске был ослеплен местью и убил его прежде, чем смог узнать правду.       Этот случай не сильно отличался.       Он был в порядке.

***

      Саске никогда не закрывает двери. Он не делал этого, когда был маленьким и спал в своей комнате, и тем более не делает этого сейчас, когда они спят в одной комнате – привычка, появившаяся у них с тех пор, как вернулся брат, которым он восхищался, которого любил, которому доверял.       Саске одевается после душа. Его волосы слегка влажные. На нем брюки, и он роется в ящике в поисках рубашки.       Перекрещивающихся следов на его спине больше нет. Кабуто убрал их, когда все было кончено.

***

      Их отвели в комнату, которая выглядела бы как изысканная личная спальня со стенами, обитыми шелком, и освещением повсюду – если бы не орудия пыток, разложенные на столе.       – Ты должен выбрать одно из них, или выберу я... – прошептал саннин.       – Между прочим, – добавил он, склоняясь к уху старшего Учихи ближе, чем тому бы хотелость, – здесь все под моим контролем. Даже ты. Так что, если ты попытаешься обмануть меня или сдержаться, я это пойму и возьму все под контроль.       В доказательство своих слов он сложил печать и затем поднял палец; рука Итачи задрожала, и его палец пошевелился против его воли.       – Но я надеюсь, что мне не придется этого делать. Я хочу, чтобы меня развлекали, а не чтобы я делал все сам.

***

      Итачи взял плеть. В глазах Орочимару вспыхнуло любопытство.       Кабуто вывел Саске в центр комнаты, где змеи, появившиеся со всех сторон, растянули его руки и зафиксировали ноги.       Юноша казался невозмутимым.       – Я бы приказал тебе заставить его кричать, или я бы... но крики – удел слабых, а твой брат не такой. Он сильный шиноби, который не станет кричать. Но в любом случае это доставит мне удовольствие... Я хорошо его знаю, в конце концов...       Итачи хотел бы убить Орочимару прямо здесь, но пытаться было бесполезно; на его проклятой территории было что-то, блокирующее додзюцу. Итачи мог только выполнять его просьбы.       Поэтому он глубоко вздохнул и, держа плеть, встал позади брата.

***

      Скрытность – самая важная черта шиноби, и Итачи, ставший капитаном Анбу в 13 лет, даже не помнил, когда он успел овладеть ею – вероятно, во время войны или сразу после.       Ему стоило объявить о своем присутствии, но он погружен в свои мысли, поэтому просто заходит, чтобы сообщить младшему, что белье высохло и там его рубашки.       Саске тоже погружен в свои мысли, поэтому слегка вздрагивает, услышав его голос. Он не вздрагивает, когда брат прикасается к его плечу: сильному шиноби не к лицу дрожь; Саске научился не дрожать много лет назад, когда он был учеником Орочимару и ему приходилось терпеть разные вещи. На самом деле, он научился еще раньше – будучи ребенком, семью которого убил его старший брат; Саске не мог позволить себе показать всем остальным, что он напуган и одинок.       Он просто напрягается. Итачи чувствует, как мускулы становятся жесткими под его рукой.       Он делает это не специально, это естественный рефлекс; в конце концов, он провел 3 года с человеком, который хотел использовать его тело как сосуд – и использовал разными способами. Итачи никогда не перестанет злиться из-за этого. А до того он проводил много времени с Наруто, который, прежде чем стать его другом, был соперником, который часто находил поводы для физической атаки и прикосновений.       – Извини, Саске, я не хотел... напугать тебя… – слова замирают во рту Итачи. Принижать его – не то, что он хочет делать прямо сейчас.       – Все в порядке, брат, – быстро отвечает младший, поворачиваясь к нему.       Темные синяки на боках и животе говорят об обратном.       Рука Итачи касается одного, особенно темного – как он делал это раньше, когда они были детьми, и его маленький брат пытался подражать ему, но получал травмы.       В отличие от того, как было тогда, Саске задерживает дыхание.       Словно ожидая удара.

***

      Орочимару наслаждался поркой.       Он приказал снять рубашку и Итачи, поскольку тот “тоже был приятен взгляду, почти так же приятен, как его брат”, – говорил он, облизывая губы.       Младший был бледнее обычного, за исключением окровавленной спины и почти такой же окровавленной нижней губы, которую он кусал каждый раз, когда плеть ударяла его, чтобы не издать ни звука; в это время его руки все крепче сжимали змей, державших его за запястья.

***

      Через несколько дней это происходит снова.       Они, как обычно, тренируются в своем саду, шутливо бросая друг другу вызов. Когда все заканчивается, челка Саске падает ему на лицо, закрывая глаза. Итачи подходит ближе, протягивает руку, чтобы убрать ее в сторону, но брат инстинктивно делает шаг назад.       В его глазах заметен страх.       Такое уже случалось – после боя с Кабуто, когда Итачи подошел к нему и вместо того, чтобы ткнуть пальцем, прикоснулся лбом к его лбу и сказал, что всегда будет любить его.       Первой реакцией Саске был страх.       Сердцем и душой он глубоко любил старшего, но тело двигалось само по себе, помня их последнюю битву, когда – несмотря на то, что смерть уже схватила его за ноги и тащила прочь – Итачи все еще делал вид, что хочет забрать его глаза, что не любит его; и он, качаясь, шел к Саске, отступавшему до тех пор, пока каменная стена не преградила его путь и ему оставалось только трястись и ждать неминуемой смерти от рук своего жестокого брата.       На этот раз его тело делает то же самое, вспоминая теперь не только этот момент, но и произошедшее в логове Орочимару.

***

      – Очень яркое шоу, Итачи! – Орочимару хлопал в ладоши, в то время как Кабуто исцелял раны на спине Саске – не полностью, как приказал наставник. – Или, скорее, весьма многообещающее начало. Теперь я хочу, чтобы ты следовал своей истинной, более глубокой природе.       – Что, черт возьми, ты имеешь в виду? – зарычал Итачи, тяжело дыша. В конце концов, порка была делом утомительным. Особенно когда она предназначена твоему родному человеку.       – О, я думаю, ты понимаешь… – ухмыльнулся змей. – Ты боец ​​на дальней дистанции: одним взглядом, одним жестом ты можешь погрузить своих противников в гендзюцу – как и ожидалось от гения, который не любит приближаться к низшим существам... и все же каждый раз, когда ты сражался со своим братом, ты поступал наоборот, и я знаю почему...       Саске смотрит на своего бывшего учителя, и тот бросает ему короткий взгляд, прежде чем снова повернуться к старшему.       – Ты жаждешь физического контакта с ним... любого физического контакта. На самом деле, каждый раз, когда ты ударял своего брата – даже если при этом чувствовал себя виноватым – ты также ощущал… возбуждение, если угодно.       – Ты лжешь, – прервал его Итачи, но змей усмехнулся.       – Ты лжешь себе, дорогой, если говоришь это всерьез. Но ты скоро поймешь. А теперь иди, возвращайся к своему брату!       Он в шутку отпустил гения, но потом стал серьезен.       – ... и не сдерживайся, или я возьму все под контроль; а я с ним сдерживаться не буду.

***

      Саске стоял на четвереньках, тяжело дыша. Итачи поднял его и направил к стене.       – Прости, Саске… – прошептал он.       Саске резко вздохнул, когда брат схватил его за горло и прижал к стене. Она была мягкой, но все равно ранила его спину, намеренно не излеченную полностью.       – Как здорово воспроизвести то, что ты сделал с ним тогда в гостинице... Я знал, что мои мягкие стены вдохновят тебя... – прокомментировал Орочимару.       Змеи появились, чтобы зафиксировать лодыжки Саске так, что его ноги оказались слегка разведены, а руки – зафиксированы над головой.       – Мне так жаль... Я… – снова прошептал Итачи.       “У меня нет другого выбора”, – он не произнес этого снова; оба все равно знали.       – Нии-сан… – сумел прошептать в ответ Саске, прежде чем удар в солнечное сплетение вышиб весь воздух из его легких.       Орочимару захлопал.       – Молодец, мой дорогой заботливый старший брат... это почти романтично…       Итачи нацелил кулак на живот брата. Юноша закашлялся. Точно так же, как во время их финального боя, когда старший остановил атаку Саске, прижав его к стене и ударив кулаком.       Итачи ненавидел мысль, что в этот самый момент Орочимару увидел то же самое воспоминание.       Он ненавидел тот факт, что Орочимару видел все его воспоминания.       – Ты не любишь использовать оружие на своем драгоценном младшем брате... только твои руки – ничто другое не может коснуться его. Только ты и твои руки... твои гениальные, могущественные, садистские, грязные руки...       Пока саннин говорит, Итачи бьет своего брата вновь, и вновь, и вновь. Рот Саске широко открывается; болезненные звуки почти не слышны.       Действительно сильный шиноби.       – Ты всегда выбирал его живот, и я знаю, что это не только потому, что тебе жалко изуродовать его милое бледное личико, или потому, что приятно бить именно туда. Ты выбрал живот, потому что хочешь доминировать над ним настолько, что ему придется полагаться на тебя, чтобы дышать... не так ли?       Итачи смотрит на него.       – Разве это не то, что ты образно делал с ним всю его жизнь?       Итачи снова смотрит на него, затем покрывает рот Саске своим и дышит, давая тому воздух.       Легкие юноши резко вздымаются, пока наконец ему не удается синхронизировать свою потребность в кислороде с количеством, которое брат дает его легким.       – Ты мог убить его тогда, но ты сохранил ему жизнь, избивая и унижая его каждый раз, когда пересекался с ним…       Итачи гладит щеку брата одной рукой, отстраняясь от его губ.       – Ты не можешь этого отрицать... ты не просто вел себя как злодей, чтобы скрыть от него свою тайну... ты получал удовольствие, делая с ним все те плохие, плохие вещи... Орочимару снова заигрывал.       – О, не надо винить себя или стыдиться – я бы чувствовал то же самое... как я уже сказал, мы похожи больше, чем ты думаешь, мой дорогой гений...– сказал он, облизывая губы.       – Нет, – ответил Итачи, ощупывая тело брата пальцами. – Ты возбуждаешься, когда за тобой наблюдают, а я – нет.       Он нанес еще один удар по животу брата, беззвучно шепча «прости».       Саске не мог нормально дышать, не то что говорить. Он мог лишь кивать Итачи, прежде чем тот ударял его снова, глубоко вжимая свой кулак и не убирая его.       – У нас есть некоторые различия, я думаю, да... Например, я бы хотел увидеть, как ты поставишь брата на колени, раскроешь его симпатичный ротик и затолкаешь туда свой член, в то время как ты сейчас... проникаешь в него по-другому... и я уважаю это, потому что ценю твое тонкое пристрастие к контролю, которое мне тоже свойственно. Как и тебе. Видишь, насколько мы похожи?       Орочимару медленно и небрежно водил рукой по бедрам Итачи, пока говорил. И добавил, что наедине с собой будет много раз проигрывать эти сцены в воображении.       Итачи почувствовал дрожь отвращения, прошедшую по спине, но он ничего не мог поделать с этим извращенцем. В действительности он мог выместить свое разочарование только на одном человеке, которого любил больше всех. Человеке, которого никогда бы не хотел ударить снова.       В конце концов, если бы он не проявил жестокость к брату, это сделал бы змей.       У него не было другого выбора.       Он схватил Саске за горло и сжал крепко – но не настолько, чтобы шоу закончилось.       – Я знал, что это есть в тебе. Ты тот, кого глупцы назвали бы садистом с манией контроля. Даже в большей мере, чем я... Тебе так нравится контролировать брата, что даже его дыхание должно быть твоим... особенно его дыхание... особенно его боль... как и ожидалось от того, кто решил спасти своего брата от смерти, обрекая его на жизнь в одиночестве, манипулируя им, как никто другой… – лениво проговорил Орочимару.       – Я спас его от смерти, потому что люблю его больше, чем собственную жизнь, и не мог вынести мысли о его гибели. Одиночество, ложь и боль все же лучше, чем конец существования!       Итачи повысил голос на Орочимару, хотя при этом сжал горло юноши крепче и раз за разом наносил удары, дыша в его рот, чтобы вывести из бессознательного состояния, бормоча извинения в его губы, но безжалостно избивая, ни на секунду не ослабляя хватки на его шее.       – Это твое оправдание – я понимаю, дорогой; в конце концов, мы все должны жить со своим выбором, не так ли?       – Например, я выбираю отпустить вас сейчас. Я насладился этим шоу сполна... – говорит змей, улыбаясь, и струйка крови вытекает изо рта Саске.

***

      Слишком легко вновь провалиться во тьму.       Итачи может убеждать себя раз за разом, что у него не было другого выбора, что Саске тоже согласился, что иначе Саске бы умер – он не может сбросить эту тяжесть с души.       Ту же тяжесть, что он почувствовал, когда разбилось его сердце в ночь убийства, когда, умертвив свой клан и родителей, он избил и унизил младшего брата.       Ту же тяжесть, что он почувствовал там, в гостинице, когда снова бил и унижал его.       Тем не менее, Саске разговаривает с ним, он готовит и выполняет с ним работу по дому, и – несмотря на периодическое напряжение, обнажающее глубокий и, к сожалению, естественный страх перед братом – ничто не указывает на признаки гнева или чего-либо худшего.       Его младший брат по-прежнему любит его больше всего на свете.

***

      Они, как всегда, спят в одной комнате, их футоны лежат рядом.       Первые несколько ночей Саске спал на боку, спиной к старшему брату. Позже он вернулся в свое привычное положение на спине.       Итачи не был уверен, намеренно ли Саске пытался вести себя спокойно, ложась в кровать, или же действительно был спокоен – хотя обычно он понимал младшего брата без усилий. Может быть, это из-за того, что его собственный разум был переполнен мыслями и чувствами, которые становились тем сильнее, чем более невозмутимым выглядел Саске.       Старший понял, что, если бы Саске обвинял его, если бы кричал, швырял вещи и оскорблял его, было бы легче. Он оправдался бы, он бы ему все объяснил. Однако Итачи не видел ничего подобного, потому что брат доверял ему – и именно это доверие заставляло старшего чувствовать себя хуже.       Кроме того, он не просто чувствует себя виноватым: он злится, испытывает стыд, отвращение к себе.       Как он мог не предвидеть, что тот, кто экспериментировал с переселением в разные тела разными способами, сможет выстоять против меча Тоцука, что даже в ловушке он найдет способ оставаться в сознании?       Хуже того – как он мог не осознавать, что они похожи сильнее, чем он готов был признать?       Оба одержимы контролем.       Оба использовали Саске.       Оба брали его тело, как если бы оно принадлежало им.       Оба получали удовольствие – эстетическое, душевное, физическое – от управления его реакциями, вплоть до причинения ему боли.       Вот почему Орочимару так легко их отпустил. Он знал, что пытка не кончится после избиения.

***

      Это одна из многих ночей, когда Саске спит рядом с ним, а разум Итачи не дает ему спасительного сна, мучая его подробным воспроизведением всего, что он сделал с братом в убежище Орочимару. Итачи чувствует себя сильно встревоженным. Его же сознание грызет его изнутри; его тело, его душа – даже пока он лежит на кровати – болят, как если бы он лежал на гвоздях.       Он приподнимается, опираясь на локти; голова идет кругом, так как его тело нуждается во сне, но мозг не позволяет этого. Он чувствует покалывание повсюду.       – Я знал, что это есть в тебе. Ты садист с манией контроля. Даже в большей мере, чем я.       Голос Орочимару звенит в его ушах, а вместе с ним и приглушенные звуки Саске в тот момент, и эти ощущения становятся все сильнее и сильнее, пока не исчезают – и он освобожден, но в то же время пуст и жаждет снова их получить.       Почувствовать шею брата под пальцами, его тело под своим собственным.       Он пытается подавить это желание с помощью медитации, с помощью чакры, но ничего не работает. Он решает встать и со стыдом смыть свои грехи холодной водой, но его тело движется само по себе, и — прежде, чем он успевает это осознать – он уже сидит верхом на своем брате, а руки обхватывают его шею.       Он чувствует себя лучше. Почти что, поскольку тело требует большего – сильнее навалиться на брата, усилить хватку.       Когда Саске открывает глаза, он не скрывает удивления, но ничего не предпринимает. Он даже не спрашивает, что случилось, или чего брат хочет, или почему его пальцы сжимаются вокруг его горла, или почему его бедра двигаются так, будто он одновременно скачет на нем и пытается раздавить.       Саске просто хватается за простыню и крепко сжимает ее.       Итачи прикасается к своей возбужденной плоти, испытывая отвращение к себе и реакциям собственного тела.       Орочимару был прав. Он извращенец, чудовище, которое возбуждается от вида боли и дискомфорта родного брата, вида его розовых губ, открытых, хватающих воздух, его бледности, усиливающейся из-за напряжения, его стройного тела, борющегося с чужим весом, который давит, заставляет мышцы напрячься – чтобы не позволить ему проникнуть сильнее.       Не внутрь, но почти.       Проникнуть в него по-другому, как выразился змей.       Итачи не может и помыслить о том, чтобы сделать что-то другое со своим родным человеком.       Он не похож на Орочимару.       Он не может быть таким, как он.       Его ненависть к себе сильна, но он не может перестать тереться бедрами о тело собственного брата, его член пульсирует и дергается каждый раз, когда касается чужой кожи, и чем больше он ненавидит себя, тем сильнее давит на тело младшего.       Как будто гнев, направленный на самого себя, можно выместить только на нем – и он не отстраняется, изо всех сил пытаясь удержаться на плаву в темном море желаний старшего.       – Скажи что-то.       Голос Итачи показался бы спокойным тому, кто его плохо знает; но те, кто знает, заметили бы в нем нотки тревожности.       – Скажи, что ненавидишь это…       Но Саске не подчиняется.       Вместо этого он убирает руки с простыни и кладет на бедра брата, обхватившие его тело.       – … скажи, что ненавидишь меня.       Он делает глубокий вдох, когда Итачи отстраняется и нависает над ним, прижав колени к его бокам.       – Скажи это!       Голос Итачи становится громче, когда он надавливает коленом на живот младшего. Саске пытается поймать воздух, но у него получается лишь хрипеть.       – Ты не такой, как Орочимару.       Удивившись, Итачи ослабляет хватку на горле брата.       – Ты пожертвовал всем ради меня… – говорит Саске, прерывисто дыша, – ... все, что тебе нужно от меня... можешь взять...       Не сводя глаз со старшего, он открывает ему шею, склонив голову набок, и выгибает спину, чтобы колено брата проникло глубже.       Итачи чувствует холодок, пробежавший по спине – это то, о чем говорил Орочимару. Прилив удовольствия, который он получает от полной власти, полного контроля над Саске.       Возбуждение, которое он получает от доминирования над ним. От обладания им: его телом, разумом и душой.       – Делай со мной что хочешь, брат…       В конце концов, он всегда был лишь орудием. Отомстить за клан, стать сосудом, отомстить за брата, защитить деревню.       Он не против стать орудием и для удовлетворения своего брата.       «Это честь», – думает он, в то время как его тело наливается свинцом под весом старшего, а голова становится легкой из-за его пальцев, сжимающих глотку.       «Это честь», – думает он, когда губы Итачи накрывают его собственные, и дарованный им воздух становится единственным способом дышать.       Его самые большие страхи – потерять брата и стать бесполезным для него, как тот ему сказал в ночь трагедии.       Но если брат делает с ним разные вещи – неважно какие, неважно, насколько болезненные – это означает, что он достоин его внимания.       Даже его желания.       Это честь. "I'd probably still adore you with your hands around my neck" (Arctic Monkeys, 505)

***

От автора:       "Надеюсь, этот даркфик понравился тем, кто остался, несмотря на предупреждения. Он не задумывался успокаивающим, милым или наполненным сладкой горечью, так что имейте это в виду.       Саске много раз подвергался объективации даже в каноне, и здесь это доведено до крайности. Орочимару использовал его как инструмент для своей «мести» Итачи, но также Какаши и Итачи говорят о Саске – в его же присутствии – но не с ним, не с ним как с равным.       Кроме того, Итачи никогда не слушал его – только его последние слова подтверждали, что он признал Саске; но я думаю, что, если бы он вернулся, он совершал бы те же ошибки, даже если бы попытался не делать этого, потому что такова его установка: думать, что он знает лучше, чем другие, и особенно брат, и что для его защиты он должен делать то, что сам считает правильным. Он не делал это с целью навредить Саске, но и не относился к нему как к равному, потому что он его старший брат.       С другой стороны, в своих фиках я часто заставляю «злодеев» признавать Саске, потому что они в каком-то смысле делали это больше, чем Итачи и Наруто. Они [злодеи] манипулировали им, но чтобы преуспеть в этом, им действительно пришлось узнать его и понять его. <...>       Саске тоже на самом деле объективирует себя таким же образом, поскольку он был приучен видеть себя таким. Этот фик показывает это; он в большей степени показывает точку зрения Итачи, потому что он о его темной стороне, в то время как у Саске меньше внутренних проблем, именно потому, что он считает себя не таким уж важным – только инструментом для разных целей – и в каноне, и в моем фике; он видит происходящее как нечто неизбежное и ставит нужды Итачи на первое место.       Что касается потребностей других людей – Саске ошибочно не рассматривают как неравнодушного и сочувствующего, но он таков. В каноне он проявил понимание к одиночеству сироты Наруто, к неуверенности Сакуры во время экзаменов на чунина, к команде Така, к заключенным Орочимару и к угнетенным в целом. Так что я думаю, что это весьма в его характере – понимать, что пытка была направлена против его брата, и ставить на первое место нужды любимого брата, какими бы они ни были.       Сексуальный элемент не такой откровенный, как в большинстве опубликованных здесь фиков по ИтаСасу, так что я должна извиниться перед теми, кто хотел прочитать какую-то мрачную порнушку, лол.       Я слегка вдохновилась додзинси Tosyoen “Любим, поэтому забудем” для контекста, но финальная сцена и выбор сделать ее скорее странной, чем понятной, и сохранить очень высокое напряжение вместо того, чтобы разрешить его, были отдаленно вдохновлены старой додзинси по “Тетради смерти”, в которой Лайт мечтал задушить L и кое-что с ним делал, когда просыпался. Мне даже наплевать на этот пейринг, но, когда я писала этот фик, мне вспомнилась та работа.       Если честно, я думаю, что, приходясь друг другу братьями, они не будут так осторожничать, как люди в обычных отношениях – потому что между ними нет ничего обычного. Будет много неснятого напряжения, много сомнений и отрицаний, хождение по кругу вокруг связанных с сексом вещей; но они не будут делать явно сексуальных вещей, пока страсть не сожжет их. Но до этого было бы много не явно сексуальных, но околосексуальных вещей.       И меня вдохновило двусмысленное поведение Итачи в каноне. Он действительно дважды прижимал Саске к стене во время их двух боев и всегда очень стремился к телесному контакту с ним, лол.       Итачи ненавидит проигрывать, это было сказано в каноне. Я использовала этот элемент как почву для его разочарования и гнева здесь. Он, конечно, стыдится своих собственных желаний, но он также злится на себя за то, что проиграл Орочимару, за то, что тот доминировал над ним и вынуждал открыться. Он так зол, что вымещает гнев и разочарование не на себе, так как он не мазохист, лол, а на Саске. Это может показаться парадоксальным для тех, кто имеет иное мнение о нем, но все же канон вроде как поддерживает это, показывая всю ту боль, что он причинил Саске, чтобы защитить его.       Для тех, кто сомневается – я здесь не осуждаю и не оцениваю действия Итачи. Просто констатирую факты. Я считаю его интересным, потому что он сложный; то же верно и для их отношений."