Как у всех

На кладбище гуляет холодный ветер, деревья склоняются к земле. Опавшая листва шуршит под старыми кроссовками, среди могил бродит черная кошка. Паренек присаживается у одной из могил, зажигает свечку, кладет рядом с ней упаковку недоеденной лапши. Стряхивает с памятника несколько листьев и паутину. — Привет, Баджи, — голос тихий, натянуто веселый. Улыбка на лице фальшивая, подуешь — и расколется. В голубых глазах скапливаются слезы. Время идет, а раны не затягиваются. Они лишь гниют, напоминая о себе тянущей болью в груди. Смерть близкого так легко не отпустить. Чифую злится. Они всего лишь подростки, глупые школьники, играющие во взрослую жизнь. Сбивающие кулаки в кровь, с вечными бинтами и пластырями на теле. Со свежими едва зажившими шрамами и сияющими улыбками. Выпускают адреналин, весь негатив в драках, в поездках на байках и посиделках в гостях друг у друга. Но жизнь плевала на то, что они подростки, заигравшиеся во взрослых. Она кидает их в болото боли, страха и бессонных ночей, заставляя давиться грязью. Она не вымывается из организма, сколько не вызывай рвоту и не мой рот с мылом — наоборот лишь разрастается, мешая жить спокойно и безрассудно как раньше. Уже ничего не будет как раньше, понимают все. Но Чифую не хочет. Он хочет иметь способность как у Такемичи — путешествовать во времени, желая изменить прошлое. Снова пережить счастливые моменты с лучшим другом, снова есть одну пачку лапши на двоих, снова бродить по заброшкам, снова набивать шишки и снова быть любимым. Они с Баджи никогда не затрагивали тему их отношений. Знали, что это больше, чем дружба, но продолжали делать вид, что всё как у всех. Только поцелуи по пьяни и размытые признания в любви не входили в понятие 'как у всех'. — Так все делают, забей, — Кейске сладко зевал, посматривая на еще не проснувшегося до конца Мацуно в его футболке, улыбаясь. — Это нормально. Ненормально, как выяснилось позже. — Мы с Казуторой открыли зоомагазин. Наконец-то… — Чифую поправляет ворот водолазки, застегивая ветровку. — К нам даже кто-то приходит помимо ребят из свастонов и других группировок, прикинь. Мы начинаем зарабатывать на том, что когда-то предложил ты. Ещё до Хэллоуина, помнишь? Ветер завывает, где-то на шоссе проезжает скорая помощь. Лапша остывает. — Ещё мне недавно показалось, что я видел тебя. Ты стоял на другом конце улицы и махал мне, когда я закрывал магазин и… — Мацуно нервно выдыхает, всхлипывая. Первые слезы текут по прохладным щекам, обжигая. — Я побежал навстречу тебе, молясь, что это и правда ты. Что не ты умер у меня… На руках двенадцать лет назад… Но это был, представляешь?.. Это был Казутора. Я… Иногда хочу его подстричь. Очень… очень сильно. Чифую смотрит на имя, выбитое на памятнике, вытирая слезы рукавом. Баджи Кейске. Имя, ставшее чем-то большим, чем весь Токио, чем весь гребаный мир. Имя, от которого хотелось улыбаться, смеяться от души, радоваться каждому прожитому дню, загадывать на будущее. И имя, от которого сейчас все сжимается внутри. Чифую не хочет верить. Не верит до последнего, что тогда на похоронах в деревянном гробу лежал его лучший друг. С улыбкой на лице. Такая родная, такая любимая. Его последняя улыбка. Мацуно помнит побледневшее лицо матери Кейске, ее перепуганные заплаканные глаза, дрожащие искусанные губы. Как она до последнего отрицала слова Чифую, говорила, что её мальчик жив, а он просто не смешно шутит. — Шутка смешная, ладно, я оценила, Чифую… но где Баджи? — голос дрожит, как и сумка в руках женщины. Чифую повторил всё ещё раз, кланяясь в ноги, едва сдерживая собственные слезы. Не уберёг, не удержал. А должен был. В комнате Чифую слишком много вещей Баджи: резинки, забытый галстук, погрызенные ручки, глупые записки, подброшенные в рюкзак, жвачка со вкусом мяты, несколько футболок и толстовок. — Я надеюсь… тебе сейчас хорошо? — Мацуно вытирает слезы, отряхивая джинсы от пыли и грязи. — Там круто?.. Тепло, как ты любишь и самая вкусная лапша, которую ты пробовал, Баджи?.. С дерева слетает ворона, громко каркая. — Дождись меня, пожалуйста, Баджи… — Чифую тяжело вздыхает, пытаясь успокоиться. — Я очень хочу снова с тобой… увидеться и… поесть лапшу напополам как раньше, помнишь? Мне тебя… очень-очень не хватает!.. Парень сжимает в кулаке ветровку в районе сердца. Пытается отдышаться, успокоиться, но слезы текут непрерывным ручьём, скатываясь за шиворот водолазки. — П-прости, что н-не уберёг… Кейске целовал всегда нежно, хоть и был бухой в стельку. Слизывал капельки пота на висках и шее, помогал раздеться и тихо восхищался телом Чифую. Оставлял лёгкие осторожные поцелуи на плечах, ключицах, на прессе, прижимая к себе. Шептал комплименты на ушко, пуская мурашки. Мацуно плыл, царапая спину Баджи. — Эй, котёнок, ты сегодня буйный, — в шутку шептал Баджи, оставляя лёгкий засос на шее. — Иди нахуй, — Чифую скулит, ловя на себе взгляд смеющегося Кейске. — С удовольствием. В объятиях Баджи тепло. Мацуно глубоко вздыхает, утыкаясь носом в шею парня. — Вместе навсегда? — едва слышимо спрашивает, чувствуя как стучит сердце в груди напротив. — Конечно, что за вопросы? — Баджи улыбается нежно, оставляя легкий поцелуй в лоб. — Спи, котенок. Не навсегда в итоге. Один погребен под землёй много лет назад с фирменной улыбкой на лице, пока второй старается жить как раньше. Будто так и должно было быть — что один уйдет раньше другого, пожелав счастливой жизни напоследок. Но так не бывает. Сердце всё также болит, дышать тяжело, а кошмары преследуют даже спустя двенадцать лет. Чифую ненавидит жестокую жизнь, уходя от могилы. Напоследок оборачивается, шепча едва слышимо: — Я тебя люблю, Баджи. До сих пор. Ветер уносит брошенную фразу вдаль, затухает свеча. На лапшу падает первый лист.