Июль.

      Сонхва заново проживает июль в декабре. Он опять возвращается в то время, когда, казалось, уже ничего не сможет помочь. И уж тем более никто. Он доверял только своему сердцу и одному единственному человеку — Хонджуну. В середине лета всё и началось.       Сегодня 6 декабря, а Сонхва так и не выбрался из своего кошмара. Он так и не справился с самим собой. Сейчас он сидит на бортике ванны и в очередной раз думает: «Что я мог сделать не так? Почему я опять вернулся к этому? Зачем я это делаю?» Мысли спутываются в беспорядочный клубок нитей, а слёзы начинают подступать к горлу. Хонджуну тоже было тяжело, и, возможно, он чувствовал себя даже хуже, чем Сонхва. Он не знал, как помочь, но пытался изо всех сил.       Сонхва держит лезвие канцелярского ножа в правой руке, а слёзы обжигают щёки и медленно скатываются по подбородку. Порой то, чем занимался Сонхва, действительно отвлекало его от плохих мыслей, но сейчас всё было иначе. Сейчас у него просто не осталось никаких сил.

«Это не моя вина. Это не неправильно.»

      Он решительно выдыхает и правой рукой наносит первый порез. Ярко-красная полоска проступает сквозь бледную кожу, а парень не собирается останавливаться. Раны появляются одна за другой, всхлипы становятся чаще и беспокойнее. Он слышит шум воды, смотрит на себя в зеркало и в его голове проносится только один вопрос: «Неужели… Сегодня?»       Напротив Сонхва видит человека, который совсем не похож на него: воспалённые от слёз глаза, растрёпанные волосы цвета холодного серебра, трясущиеся руки. Нет, это был не он. Это был слабый ничтожный парень, который не хочет даже попробовать жить по-настоящему. Ему ведь действительно надоело притворяться прилежным студентом колледжа, хорошим другом, послушным сыном — все эти роли не подходили ему. Сонхва хотел быть в роли того, кого действительно любят и ценят. И он был в ней, правда, просто многого вокруг себя не замечал.       Парень снова опускает взгляд на левое запястье. Его неприятно щипало, а кровь так и сочилась мелкими каплями и утекала вместе с тёплой водой. Сонхва прикусывает губы, чтобы не закричать. Ужасно трудно. Он даже и не думает о том, что нужно остановить кровь. Это ведь просто лишние манипуляции, которые уже никак не помогут. Он подставляет руку под тонкую струю воды и чувствует тепло. Но от воды ли?       Нет, это тепло в его душе. Он вспоминает горящие глаза Хонджуна, их переплетённые пальцы, ночные прогулки по шоссе, побег от полиции, объятия на крыше десятиэтажки и нежные поцелуи на прощание. На лице Сонхва появляется что-то наподобие улыбки, но, как только он начинает думать о хорошем, так сразу отвратительные воспоминания всплывают в его памяти. Он никогда не забудет, как в тот день отец увидел их вместе и избивал Сонхва несколько часов подряд. Никогда не забудет саднящие раны, багровые синяки, крики матери и «ты отвратительный, лучше бы я сделала аборт». Всё это произошло в июле, когда на улице так прекрасно сияло солнце, а по небу медленно плыли пушистые облака.       Лезвие. Зеркало. Руки. Сонхва уже не различал шум воды, бешеный ритм своего сердца и стук в дверь. Всё смешалось и терпеть было уже невозможно. Парень последний раз смотрит в зеркало, убеждаясь в том, что ничего не потеряет, если умрёт, и медленно ведёт лезвием от середины запястья до самого локтя. Он делал это спокойно и уверенно, пока не услышал: «Сонхва, открой сейчас же! Хватит так шутить!» И не открывал. Специально.       Он знал, что за дверью стоит его любовь, которую он заставил с собой возиться. Его первая и последняя любовь, которая спасла его тогда. В июле. Это был Хонджун, который ходил с Сонхва по врачам, уговаривал его принимать лекарства, оставался с ним по вечерам, скрашивая их своими мягкими объятиями и дурацкими разговорами ни о чём. Это был Хонджун, который вместе с ним делал домашние задания и помогал разобраться в темах, которые он не понял на занятиях. Это был Хонджун, который допоздна оставался с Сонхва, ждал, когда он заснёт и наблюдал за его размеренным дыханием, скромно улыбаясь в рукав своей толстовки. Это был Хонджун, который сейчас просто отчаянно пытается достучаться до того, о ком он так сильно заботился.       Сонхва дрожит, захлёбываясь слезами, но продолжает медленно водить железом по руке, вжимая его настолько сильно, насколько это только возможно. Хонджун понимает, что времени остаётся всё меньше, поэтому он хватает первый попавшийся под руку предмет, с помощью которого можно взломать замок. Кухонным ножом он пытается открыть замок, дёргает за ручку двери и сдерживает приступ паники. Дверь открывается слишком поздно. Тогда, когда шума воды уже не слышно. Тогда, когда всё вокруг уже не имеет значения. Тогда, когда нож с грохотом вылетает из рук Хонджуна и падает на кафельную плитку.       Сейчас Хонджун видит только бледное тело, прислонившееся к стене, застывшие на щеках слёзы, окровавленное лезвие и алую, медленно растекающуюся, лужу. Он не напуган, не взволнован и даже не удивлён. Нет. Абсолютное безразличие. Вот, что он сейчас чувствует. Он осторожно подходит к Сонхва, надеясь на то, что он проснётся, и заправляет светлую прядь ему за ухо. Прижимает его к себе, пачкая рукав белой рубашки чужой кровью. Последний раз целует его мягкие ледяные губы и тихо произносит: «Прости меня, звёздочка.»       Хонджун не помог ему так, как в июле. Теперь Сонхва помог себе сам. Так, как в декабре, когда за окном летают хлопья снега, а голые деревья изгибают свои ветки в причудливые позы.

Может быть, так оно и лучше.