Рождественская фамилия

С Майклом что-то творится каждое Рождество, теперь Тревор уверен в этом. Каким бы усталым, пьяным и замотавшимся он бы не был в сочельник, утро двадцать пятого декабря стирало с него любые помятости, он даже как будто красивее становился. Да и самую большую добычу они сгребали в этот день, и как бы ни старались оставшийся год, и близко не приближались к космическим суммам награбленного. Вот и сейчас Майкл как будто помолодел лет на десять: лихо запрыгнул на перила, чтобы повесить очередную праздничную безделушку, хотя обычно можно было услышать загнанное пыхтение после куда более простых подвигов. — Ты расчесался, что ли? Майкл глянул на него так, как будто Тревор спросил что-то невероятно тупое. Например, чистит ли он зубы по утрам. — Комплиментами рассыпаешься в праздник? Что ж, я польщён. — Да нет, — тут же поддавшись вспыхнувшему раздражению — почему ответа до сих пор нет? Сколько можно гадать! — схватил его за руку и стащил вниз. Потом повесит свою хрень. — Ты чё каждое Рождество такой бодрый? Я не видел в корзине ни одной банки энергетика, так что зубы мне не заговаривай! — Что ты несёшь? Врёт, зараза. Видно по нему, что понимает, о чём речь, и собирается что-то рассказать. Раз так, то небольшая помощь поможет ему расколоться. — Ты вчера опять цедил виски весь вечер и не мог встать с дивана. А сейчас! Уверен, что стоит мне отвернуться, ты по потолку прогуляешься. Где похмелье? А? Мягкая улыбка в ответ (красивый какой, а, особенно в этом свитере с оленями. Валить и трахать, как говорится, и его член был согласен с этой поговоркой). — Я хотел рассказать тебе вечером, готовился вот. Фейерверки, подарки, праздник — лучшая атмосфера, не находишь? Как в старых фильмах. Идём-ка за мной, и всё расскажу, — и Майкл бодро поспешил во двор дома. Ух, давно он не выглядел таким взволнованным и (ого) счастливым. От привычной размеренной походки не осталось и следа, особенно когда он перескочил через несколько ступенек. — Идём-идём. Вперёд по дорожке, на которой не осталось и сантиметра льда, прямо в гараж. Вот что-что, а он особенно нравился Тревору: никакой помпезности, которой дышал дом, никаких пальм и картин. Только старый добрый запах бензина, запах юности, когда приходилось спать на заднем сидении, запах побега под завывания сирен. Приятно тут быть. — И сюда руки дошли? — Тревор с лёгким удивлением осмотрел мишуру и ёлочные шары, тут и там примостившиеся на стенах. Во даёт. Как всегда, сел на заляпанную краской стремянку и приготовился слушать. — В общем, да, ты правильно заметил: Рождество влияет на меня и придаёт сил. Потому что раньше я работал на Санта-Клауса. Чё? Тревор уставился на него, пытаясь понять: это тупая шутка? он под дурью? Уже вот-вот мир услышал бы бурлящий поток слов, преимущественно состоящих из «обкурился» и «идиот» — как вдруг что-то произошло. Улыбка Майкла — его пустая ладонь искрится, как бенгальский огонь (что происходит? как он это делает?) — пол ощетинился инеем. — Как?.. Чё это такое? — или Тревор окончательно рехнулся, или снежинки, непонятно откуда взявшиеся в закрытом помещении и налипшие на майку, сложились в контур футбольного мяча, одного из тех, которые Майкл отбирал на поле давным-давно. — Моя фамилия Де Санта, придурок. Молчание. Казалось, мозг, привыкший расслабляться пивом и разжигающий пожар агрессии, не справлялся с обработкой ненормальной, ломающей реальность информации. Неуверенный взгляд: «Не гони. Ты Таунли, я всё помню». Пожимание плечами: «Сменил фамилию, как получил работу, делов-то». Вдох. Выдох. — Охренеть. — Ты замечал, что иногда нам удавалось оторваться от преследования, когда машина врага внезапно скользила, как по льду? — Майкл сиял гордостью, как новогодняя игрушка. — Это тоже ты? — давно Тревор не ощущал такую всепоглощающую растерянность. Как будто много лет уверенно удерживал жизнь за рога, а сейчас она извернулась и лягнула его копытами прямо по зубам. — Значит, ты не Сахарный Пончик, а Сахарное Мороженое? Майкл закатил глаза, снова став похожим на обычного себя. — И, чего, у тебя вся семья такая? — да ладно, не может быть, чтобы даже его шлюхе Аманде досталась такая сила, а Тревор, как обычно, остался с голой задницей. — Ещё чего. Я не стал давать им способностей, ещё бед натворят, особенно дети. Трейси тут же стала бы понтоваться и всем бы растрепала, а Джимми даже бы не заметил, играя в свои игры круглые сутки. — …ты и раздавать это можешь налево и направо? Охренеть! — Ага. Бонус за службу. Я ни с кем не делился силами, пока не нашёл идеального человека, — и Майки стал выглядеть ещё счастливее, ещё радостнее. Сейчас что-то произойдёт. Над головой зазвенели сосульки, как колокольчики на невидимом ветру, а с потолка пошёл снег крупными и мягкими хлопьями, такой же, как и в день их самой удачной вылазки. И Майкл встал на колено, весь такой торжественный в своём лучшем костюме, и достал кольцо. — Я люблю тебя, Ти. Хочешь тоже стать Де Сантой? — Обалдеть! Тревор тут же притянул Майки к себе и поцеловал так, чтобы у него не осталось ни капли сомнений: конечно, согласен, конечно, любит, больше, чем кого-либо. И каждый год ювелирным и банкам приходилось усиливать охрану на Рождество, потому именно в этот праздничный день из-за невероятных стечений обстоятельств совершались крупнейшие ограбления, несмотря на все меры защиты.