Что мне подарит Новый год?

***

      Темнота. Ранняя, незваная – явилась без намёков, как положено зимой – незаметно, внезапно. Я же видел: минуту назад искрилось солнце. Бледным призраком оно цеплялось за горизонт, боролось со снегом, и всё только чтобы слегка задержаться в небесной пропасти. Теперь же солнце заменили искры жалких городских фонарей. Эти слабые людские изобретения, способные лишь бездарно имитировать космические тела, освещали чудовищно малую, золотистую сферу вокруг себя. В этой сфере, словно пепел, оседал снег – и он же был куда грандиозней всяких людских творений. Из окна я видел чужие квартиры, поднимающиеся от заснеженного грунта к печальному тёмному небу. Там искрился свет: столь же слабый, что при фонарях. Но тамошний свет извращался формами и цветом, будто стараясь увести взор от своей слабости. Эти извращённые формы исходили от ядовитых гирлянд, на которые я насылал презрение. В моей же квартире никогда не бывают гирлянды, ведь праздник совершенно о другом…       Я задвинул шторы озлобленным рывком. Этот жест означал отчаянное презрение – там более нечего смотреть. Темнота, а в темноте – мусор. Безвкусный городской мусор. Подобное никак не могло создать правильное настроение. Но как же оно было нужно. Вскоре людскую сушу настигнет новый год, пусть где-то уже и настиг. Я намеревался праздновать как многие, что необычно для меня. Лишь взглянув на накрытый стол, тайно ощущал, будто это чужой дом. Неужели я действительно буду встречать гостей? Неужели кто-нибудь придёт? Возможно фантазия оттеснила разум и никого здесь не будет. Здесь никогда никого не бывает…       Я подошёл к столу. Уже давно на нём лежали в правильном порядке карты. Давно же я задал им вопрос: – «Что мне подарит новый год?». Затем каждой карте, чтобы получить более приближённый ответ, я представил значение. Так, например, Башня означала бритву, а Волшебник – книгу. Мне довелось вытянуть Солнце и это лишь больше озадачило. Солнце и Мир получили особенные значения, когда иссякли идеи – Солнце подразумевало какой-нибудь другой подарок, а Мир никакого. Значит я получу подарок о котором и не мыслил. Разве что, если трюк с представлением не воплотился, и Солнце означало что-либо конкретное. Пускай так, всё же я забавлялся, а не истинно желал раскрыть грядущее. Грядущее неназванное и нераскрытое, словно Бог.       Теперь я окунулся в кресло напротив молчаливого телевизора. Ожидание. Безумная гонка мысли за неким эталоном, и как же она бывает мучительна. Страдают вовсе не одиночки, а те, кто ждёт. Не могу смотреть телевизор, не могу начать есть – я углубился в агонию духа. Пускай, даже знаю, что дух не может прибывать в агонии, ведь непостижим для смерти. Но я же ощущаю эту иллюзию смерти – будто начинаю судорожно биться, ломаться, кричать. Кажется, что выкрутились руки и более не вернуться в естественное положение. Кажется, что потемнела комната, стала чёрно-белой фотокарточкой. Кажется, что слышу падение снаряда – долгий, безумный свист, а вскоре грохот. И я вздрогнул, действительно уловив грохот. Но затем жестоко улыбнулся лишь себе – это грохот салютов. Кто-то решил выжечь порох раньше часа. Они наверняка уже выпили; сейчас их дух временно разлучился с агонией.       Я включил музыку. Самую лёгкую, которую знал. Нечто сближающееся вовсе не с музыкой, а с бродячим ветром или певчей рекой. И ведь осознаю, что должен был включить самое энергичное из имеющихся аудиозаписей. Что-нибудь бодрящее для оживления моей омертвевшей плоти. Нет. Не включил бы – пускай это помогло бы лишиться агонии. Почему-то сейчас я наслаждался скукой… Будто спал… Нет, не спал. Но время сменило форму. Так минуты стали секундами…       Свет. Знакомый, ощутимый расходился по стенам, потолкам, отражался в стекле. Это детство. Так искрится свежая ёлка со смолистым запахом. Она кажется чрезвычайно великой – верхушка в недосягаемости для меня. И сколько же красок, самых энергичных, лишённых холодной тоски. От этих красок прогревается воздух, а за окнами снег сходит непроглядным полотном. Вот мать ладонями скрывает мне очи, ведь вскоре явится чудо. Я не должен видеть, только ждать. Так нетерпелив детский темперамент, ноги устремляются рысью, оставаясь на месте. Очи не закрыты, и я смотрю в ладони – они просвечиваются, пропускают красные или оранжевые лучи. И вот, будто театральный занавес, расходятся материнские руки. Теперь я вижу ёлку; под ёлкой подарок. Жаль, что не помню какой, но ощущаю радость. Быть может, радость произросла не из подарка, а из чуда. Ведь некто сказочный вознёс под ёлку подарок. Он был здесь. Он настоящий. Раздаётся звонок и в дом входят близкие друзья родителей, с ними другие дети, которых я ожидал не меньше подарков. Начинается веселье. Мы вместе, посвистывает музыка, пахнет горелым. Как же хорошо, а подобное редко случается. Может даже если и бывает хорошо, то вовсе по иному, на более низкой ступени. В этом празднике я замечаю нечто совершенно недетское: смотрю на родных и ощущаю себя в семье. Как же приятно ощущать себя в семье. Как же вольна и мудра любовь, что журчит во мне этим мгновением. Совершенно недетское чувство… Любовь приходит позже мудрости…       Дверной звонок раздался вновь. Я ужаснулся, пьяно посмотрел в пустой экран телевизора, затем на часы. Вновь звонок… Неужели спал? Так не хотелось возникать пред людом сонным. Но теперь уж никак не отложить… И я покинул кресло, прошёл по комнате в мечтательном танце, чтобы последнее движение совершить в прихожей. Затем открыл дверь и от неожиданности вздрогнул как дитя. Друзья стояли уже под дверью, а один из них за тамбуром дежурил у дверного звонка. Видимо они и стучали, и звонили, но никак не силились разбудить хозяина.       – Уснул что ли? – догадался один.       Я улыбнулся. Действительно улыбнулся без всякой игры. Улыбнулся от радости, счастья. Никогда бы не ожидал подобного от себя. Впрочем, друзья тоже – они вначале испугались, вглядывались внимательнее, будто силились дознаться, не исчерпал ли я рассудок. Когда же я им улыбался? Ведь не бывало этого за всё долгое знакомство. Они обязаны были удивиться, коль знали с кем дружат. Но минуло мгновение, друзья сменили удивление на такую же естественную, счастливую улыбку. Меня увлекла демоническая лёгкость и простота. Все вошли в квартиру и праздник начался.       И как же шатка человеческая природа. О да, все люди родились весами, а не львами, рыбами и козерогами. Пускай львы остаются львами, а всякий человек – весы. Ведь так изменчив наш дух, он каждый раз склоняется в иные стороны, перевешивая то тут, то там. Из меня выгорела всякая тоска, и дух забыл агонию. Мы настроили колонку, подключили музыку. Только нашу музыку, которую не слушают другие. Это нечто единящее нас, обуславливающие дружескую связь. Теперь комната зажурчала французским, итальянским и изредка английским пением. Правильный праздник наступил. Мы забавлялись коллективными играми, выпивали для бодрости, танцевали, вновь проливали в горло крепкое, и подпевали знакомым песням. На последнее решился даже я, прежде не желающий позорить языки неграмотным акцентом. К тому же, в иное время я бы постыдился петь без вокальных навыков. Но в эту ночь из моей плоти изливалась энергия. Непосильное для людской туши количество счастья прорывалось вперёд и влекло в добродушное веселье. Я никогда не был так добр, не говорил столь много приятных слов. Хотелось всех благодарить, попытаться осчастливить и как же чудесно, что друзья были в эту ночь такими же солнцами, творящими тепло и свет. Ощущалось трогательное единство между нами. Будто я в семье…

***

      Гибель и время – равные явления. Они тягучи, безжалостны, гордятся множеством ошибок. Всё же, иногда говоря о времени, мы подразумеваем гибель: «не так много времени осталось», «а время всё идёт», «время бесценно», что значит: «вскоре сгинем», «не исчерпай время на пустое, ведь гибель так близка», «всех настигнет гибель». И время не решилось шутить даже в эту ночь – глубокую, тёмную ночь. Друзья уже заметно утомились, разошлись по комнатам и окунулись в пьяную дрёму. Я же, попытавшись пройти подобным путём, был вынужден признать поражение. Сон никак не проникал в мой обезумевший череп. Ноющий, испорченный череп, приносящий бесчисленное количество горя. Я сидел за столом, шагал по комнате, старался в чём-либо растворится, забыть о себе и о боли. Выпитое спиртное принесло обязательную требу проклятым идолам мук. Ощущение подавленности, более телесной, чем моральной, насиловало меня, пытало затупленными клыками. И всё меркло, затягивалось серо-голубым туманом. Кошмарный оттенок, говорящий о чём-нибудь далёком, грозном, неземном. И горели очи, словно свежие угли, страдающе искрились. Так хотелось погасить их. Скрыть от них чудовищный мир. Но лишь я смыкал очи, пламя становилось мучительнее. Невозможно не бодрствовать, не дремать – серо-голубое безумие. По убогой плоти рассыпались мурашки, просачивался ледяной пот, и будто внутри нечто кололось тонкими шипами с затормаживающим ядом. Сбитые мысли пересекались, путались в нервный клубок и всё шептались о безумном. Эти мысли искали спасения, выдумывали, как бы поспешнее расстаться с болью. «Лучше умереть», – совещались ангелы в черепе. Я вслушивался в шёпот, ведь он истинно справедлив. Вскоре небесную пропасть навестит солнце и друзья уйдут домой, к семьям. Но я не смогу уйти, останусь здесь один. Один же буду страдать, и в вечном трансе зреть болезненную тушу мира. Муки неисчерпаемо останутся в моём духе. Я ведь знал об этом. Как не знать о том, что чувствуешь каждый день, многие зимы?       Я вышел на балкон. Он межевался с кухней, где так же, как повсюду лежали дремлющее тела друзей. Вновь темнота. Чёрная, холодная и тоскливая панорама лишь подпитывала мой морозный зной, как отравленное лекарство. Череп задрожал сильнее и казалось, будто его кости двигаются подобно земной коре. Моя рука не покидала висков, прощупывала, искала, не сдвинулось ли действительно что-нибудь в болезненной ломке. Наощупь череп оставался целым, но в его раздробленности я не сомневался. Те трещины между костями наверняка способны расходиться, и сейчас это виделось естественным. Я заломил брови, опёрся лбом на окно и что-то заходило в горле. Горько и дёргано плавал кадык то к низам, то к верхам. Я простонал, стараясь переменить дыхание, но лишь больше заёрзал кадыком. Воздух с трудом проникал в трахею и я вдыхал чаще, тихо подвывая. Снег налипал на окно, но больше походил на золу.       Не ведаю, сколь долго я так опирался на окно, но вскоре ощутил слёзный позыв. Стараясь соревноваться с чувствами, проиграл и прозрачная влага сошла с лица мелкими каплями. Как же ничтожны бывают люди, как же просто их разгромить. Единственное воспоминание способно воззвать к горю, всякая деталь повергнет в страдания того, кто позволил себе жить дольше нужного. И я открыл окно, чтобы добыть больше воздуха или охладить огонь очей. Затем сунул голову за стекло. Пронзающий холод обволок меня, телом завладела дрожь. Я смотрел вниз, провожал слёзы, слетающие к тротуару, и становилось мучительнее, безумнее. Пришли мысли о высоте, а главное о том, что её достаточно…       Достаточно. Насколько жестокое слово. Когда влюблённые ссорятся, а один из них кричит: «достаточно». «Достаточно» или же прощай. И как же умудрился некий народ из жестокого слова произвести «достаток»? Даже если было наоборот: прежде «достаток», а после «достаточно» – это последнее слово – оно взывает к гибели. Я уже сидел на подоконнике, подавшись туловищем вперёд, к улице. Всё плакал, подвывал и смотрел вниз. Так высоко. Страшно. Но снег не боится; так просто падает на грунт и умирает. Он грандиозен, ну а я? Отвратительно думать, насколько безволен. Не могу принять бескомпромиссное решение и воплотить в реальность задуманное. Почему бы не воплотить? Я тягощу этот мир, валяюсь таким же мусором, который презираю. Это ведь не справедливо. Справедливо будет разжать ладони, сойти вниз вместе со снегом. О да, теперь я снег. Теперь я грандиозен. Кажется, закрываются глаза. Я падаю в темноту…       Долгое падение – словно не на сушу, а от неё, словно взлёт. И мысли застыли; ангельский шёпот покинул череп. А далее приятная, нежная тишина и секунды, дни, года – никогда не постигнуть, сколь долго это длилось. Казалось, что по щекам сползают холодные пальцы. Приятно, чувственно и осторожно движение этой руки. Затем невозможно яркий и великий свет. Я был ослеплён светом. Он разросся повсюду, завладел свободным простором. Какой же он нечеловеческий, грандиозный, проникающий и насыщающий. Я открыл глаза, желая отдаться бесконечному. Но тогда узрел солнце. Огромное, белое светило поднималось среди небесной пропасти. А под ним – как же я удивился – ведь там был лесопарк. Чудесные деревья, наряженные в снег искрились серебром. Такие милые, спокойные и энергичные создания. Как много в их красоте воли. И вот деревья мерцают, уклоняются от ветра, обращаются ко мне и будто слышно: «Доброе утро!». А по сторонам спят многоэтажки; совсем под ногами, в достаточно метрах, мой подъезд и я с ужасом понимаю, что сижу на подоконнике, чуть ли не в сантиметре от гибели.       Я влез обратно в квартиру. Тело дрожало под ритм сердца, которое ощущалось где-нибудь у ног. Я еле стоял; страх превратил конечности в труху. Тем не менее исчезла всякая боль. Череп был цельным и лёгким и чтобы убедиться в том, я покачал им в стороны. О существовании прежних мук не осталось доказательств. И глаза направились к панораме. Чудесный вид, открывающийся лишь из моей квартиры – о как же без подобного жить? Неужели я хотел погибнуть? Не увидеть эту панораму?! Безумие! Никогда не пожелаю подобного, а буду жить, наслаждаясь деревьями в снегу, белым солнцем, дружбой и семьёй. Стану мудрее и буду любить…       На кухне я подготовил чай, затем вернулся к панораме. На балконе стало довольно холодно, поэтому я укрылся одеялом. Всё смотрел на солнце, мечтал, улыбался. Земля плыла среди чёрных вод космоса, осторожно разворачивалась и солнце виделось выше, и выше. Чашка высохла, а значит пора... Я обернулся, сошёл с балкона и встретил живые очи. Они загадочно всматривались в меня, готовились что-то сказать. Я поздоровался с другом, затем услышал заспанный ответ увенчанный нежной хрипотой. Но очи так же продолжали любопытно вглядываться, а затем вовсе испугано. Очи увидели внезапные слёзы, что так просто вывернулись из меня в тот миг. Друг расспросил, благополучно ли моё здоровье, в том числе духовное. Я что-то отвечал, но как-то растерянно, бессмысленно. Лишь на несколько минут позже, моя речь стала отчётливой:       – Как же хорошо, – наперво высказал я. – Так рад, что вы пришли. Даже не мог подумать, что моим новогодним подарком, может стать новый день…       Неужели Солнце означало именно это? Неужели мой подарок – новый день?