Багряные листья клёна

По дороге, размытой мелким дождём, пронеслась желтая машина такси. Молодой высокий парень сидел на заднем сидении, задумчиво облокотившись на стекло. Под конец пути, а может, и самого начала дороги он не проронил ни слова, крепко сжимая в забинтованной руке букет белых лилий. Лишь всё, что он сказал таксисту, когда сел в машину было: -На кладбище. Машинист же, в свою очередь, и не спрашивал. Кладбищ в Йокогаме не много, и большинство людей едят на самое крупное, тут даже и говорить улицу не надо. Мимо мокрого стекла, покрытого осенними каплями, проносятся машины, дома и парки. Дазаю невыносимо. Невыносимо долгая поездка уже и без того затягивалась, так ещё и пробки и мокрая дорога. Он в который раз себя спрашивал: «а стоит ли ему ехать? Стоит ли видеть ту самую могилу и нервно кусать губы от нахлынувшей тоски и боли?» Что-то твёрдое поселилось в его горле со смертью Чуи. Что-то невыносимое трепетало у него в груди и сжималось, царапая изнутри, когда он осознавал, что его больше нет. И в том была его вина, Осаму твёрдо был в этом уверен. Наконец, машина остановилась, немного качнувшись вперёд. Дазай чуть вздрогнул, когда неожиданно низкий голос шофёра объявил: -Приехали. Парень протянул мужчине деньги, и вышел из машины, попутно открывая чёрный зонт. Такси со свистом пронеслась позади, оставляя того бродить по мокрым дорожкам кладбища в багряных кленовых листьях, полусгнивших, но оставив прекрасный цвет. Дазай нехотя, с каменной тяжестью в ногах двинулся вперёд, медленно, боясь случайно наткнуться на заветное надгробие. Ноги сами собой несли его вперёд. Грязь, размытая дождём хмурого дня, чавкала под ногами и налипала комьями на подошву, замедляя шаг Дазая. Взгляд опустился наземь, разглядывая рябь от падавших капель, и лишь изредка Осаму отрывал его от земли, чтобы выбрать направление. Поворот, направо, налево, прямо, ещё поворот.. Сколько он шёл – Осаму не знал. Казалось, что прошёл целый час, а то и вечность, прежде чем он вышел на тропинку из каменных плит. Грязные, поросшие травой и мхом кирпичики разветвлялись, неожиданно обрывались или вовсе пропадали из виду. Врядли он знал, куда шёл, а может, и знал – бог его ведает! Невозможно было знать наверняка, но его вело странное чутьё, и чем дальше он шёл, тем сильнее оно становилось. Что-то немыслимое, и явно нечеловеческое вело его. И вело в верном направлении. Дазай замер. Дорожка не обманула. Она привела его действительно туда, где он должен находиться. Одинокая могила была огорожена резной металлической решёткой, окрашенной в чёрный цвет. И была она действительно одинокая, в самой глуши кладбища. Вокруг лишь почти голые деревья, пожелтевшая трава, то и дело пригибаемая ветром и моросью, и надпись на белом мраморе прямоугольной формы: «Накахара Чуя» Парня трясло изнутри: ноги стали ватными, руки судорожно затряслись, словно ещё вот-вот и он упадёт. Сердце суетилось в бешеном ритме. Он пытался успокоится, но становилось только хуже. Перед глазами то и дело всплывали ужасные видения: окровавленное тело парня, взгляд мёртвых, но таких приятных голубых глаз, стянутые перчатки и красные метки на бледной коже. Крохотные слёзы потекли по щекам, стекая по подбородку, за шиворот. Хотелось кричать, но он не мог. Что-то парализовало его, мешая Дазаю и с места сдвинуться. Лишь чуть придя в себя, он почувствовал, как горло неистово дерёт. Хватило лишь секунды как он осознал: это был его крик. Он возносился к самому небу, проклиная себя, проклиная весь мир, проклиная тот день, когда он не успел. Но каков не был бы крик, грозовое небо не проронит ни слова.