Ведьмин сын

Запах тлеющих веток можжевельника, терпкий, но приятный. И не сильный. Ведьмак почувствовал его сквозь смрад, что царил в маленькой и грязной каморке, кишащей крысами, в которую его затащил Марк. Он тогда даже не посмотрел на него, замерзшего до синевы на губах, бледного от боли и потерянной крови. Его одежда промокла и неприятно липла к окоченевшему и болящему телу, которое била крупная дрожь. Палач ушел, хлопнув дверью, оставив юношу в полной темноте, и нарочито громко задвинул засов. Он ушел, оставляя Симона один на один со своими страхами и крысами. Омерзительно пахнущими, непрестанно копошащимися и пищащими созданиями. Они были везде. И если после того, как хлопнула дверь, они разбежались по углам, то теперь они вновь расползлись по всей каморке, с интересом и пытливостью пробуя на зуб то, что им кинули. Ведьмак как мог, пытался отбиться от голодных крыс, но получалось не слишком. Они чувствовали запах крови и страха и нападали. Потому, что их было много. А человек был слаб. Они кусали его за ноги, пытались вгрызться побыстрее и поглубже, рвали льняную ткань одежды... Крысы, словно люди, нападают, когда чувствую слабость противника. И когда знают, что за это им ничего не будет. Симон сорвал уже давно голос, да и силы покинули его: едва он смог заставить себя отползти к холодной каменной стене и прислониться к ней спиной. И поджать ноги. Он уже не пытался отбиться от голодных крыс. Он закрыл глаза, чтобы вновь почувствовать этот запах. Его мать, когда еще была жива, часто перед сном в печь кидала несколько можжевеловых веточек, чтобы сны хорошие снились и злые духи не тревожили. Этот запах, словно ласковые материнские руки, согревал его сердце. И на подрагивающих от холода губах расцвела горькая улыбка. Одна из крыс попыталась укусить ведьмака за еще кровоточащую культю, но тот резко дернул рукой и хрипло вскрикнул, широко распахнув незрячие в темноте глаза. Боль вновь стала практически невыносимой. До обжигающих слез из глаз... И тогда ведьмак заплакал. Потому что больно. Холодно. А мать умерла восемь зим назад. И он никогда сам не клал в печь ветки можжевельника. Потому, что слишком любил ее. И не хотел бередить сердце свое и душу. А теперь, видно, матушка пришла к нему. Чтобы унять горечь, забрать боль, успокоить... Засов отодвинули. И Дверь открылась. На юношу и крыс плеснули ледяной водой, от чего у него перехватило дыхание, а незваные и омерзительные гостьи с душераздирающим писком разбежались в стороны, стуча по каменному полу своими маленькими коготками. - Поднимайся, мразь! – довольно низкий голос. Не крик, скорее окрик. И ведьмак знал, кто пришел и в этот день по его душу. Тот, кто забрал его сердце. Нет. Тот, кто пожрал его сердце, еще трепещущее, размазывая по подбородку кровь и выступившую от жадности пенную слюну, как у бешеной собаки. Юноша попытался, но так и не смог встать на ноги. Тело не слушалось его... И тогда его схватили за волосы у самых корней и потащили волоком. Он не упирался, стиснув зубы, только попытался схватиться здоровой рукой за руку Марка, чтобы было не так больно... Не получилось. Его притащили в просторный зал, душный от смрада и запаха паленой плоти, и страха, и боли. Пыточная... Марк даже не стал его связывать. Попросту подтащил к широкому деревянному столу и бросил там. А дальше... С каким же наслаждением он калечил его! Ломал тонкие пальцы, что так любовно некогда перебирали травы... Вырывал обломанные ногти, наслаждаясь хриплыми криками и смотря, как течет алая кровь. И все спрашивал, зачем он голод наслал на город. Зачем с дьяволом водился. Зачем подставлялся ему, зачем ходил в полнолуние в лес... Симон рыдал, но не говорил ни слова. Даже не просил его остановиться. Просто потому, что не остановился бы. Он несколько раз терял сознание, но его снова и снова приводили в себя, окатывая ледяной водой. Когда Марку наскучило играться, он разорвал на юноше рубаху, чтобы обнажить белую кожу груди и чтобы расчертить ее уродливыми, черными полосами ожогов от раскаленного прута. Симон едва дышал, захлебываясь воздухом и собственными немыми криками. От рыданий он не мог нормально вздохнуть, да и из носа текли жидкие сопли... Больно. Ему было просто очень больно. Он уже не мог думать о чем-то. Он потерял себя в этой боли и отчаянии. А Марк смотрел на него своими глазами-углями и улыбался, скаля белые зубы. На висках его выступил пот и поблескивал в свете множества факелов и свечей, словно иней на солнце... Его пытали до рассвета. И палач истязал его столь же алчно и страстно, как некогда ласкал. Его руки знали это тело, знали, что нужно сделать, чтобы принести сладость любовной истомы. А теперь познавали, что нужно сделать для того, чтобы измученный, истерзанный юноша вновь содрогнулся от боли. И Марк не мог понять, что нравится ему больше. К утру уже был сложен костер. И почти все горожане пришли полюбоваться. На то, как казнят того, кто накликал на них беду. На ведьмака, что устроил голод и мор в их славном и чистом городе, на того, кто давал им свои травки-муравки, улыбался добро каждому, а сам по ночам миловался с лукавым. И ведь правда так! Случайные прохожие же слышали сладостные стоны, стоя под окном ведьмаковской спальни. А еще хорошо, что в его доме вояка поселился набожный. Разведал что к чему, свершил праведный суд! Только когда ведьмака волоком к костру притащили, мало кто смог на него смотреть. Мальчишка был словно вырван из когтей дикого зверя. Живого места не осталось. Лишь лицо не тронули. Но и оно было ужасно. Осунувшееся, белое, словно простынь, с безумными, широко распахнутыми глазами и ярко-алыми губами, с копотью, что пристала к его слезам и соплям. Двое безмолвных помощников палача, что уже был облачен в свой черный балахон, потащили Симона к столбу и накрепко примотали юношу к нему цепями. Это тоже велел палач: когда пламя разгорится, то железо раскалится и будет приносить еще больше мучений ведьминому отродью. Да и практичнее это, чем бечевой вязать. Та и сгореть раньше времени может, а кто будет ловить слугу Сатаны? А так... огонь очистит его запятнанную преступлениями против Бога душу. Точно так же, как заунывная молитва священника, что крестит несчастного распятием. К хворосту, что был охапками набросан под поленья, поднесли факел... А ведьмаку все чудился запах можжевельника. *** Черноволосый мужчина, заходясь в хриплом кашле, шарил по полкам в пустом и холодном доме, в котором раньше знал каждый уголок, ища маленький глиняный кувшинчик с лекарством. Болезнь не давала ему заснуть уже пару дней, душа ночами кашлем, то и дело кидая то в жар, то в холод. Наконец искомое попалось на глаза, и дрожащие от холода руки открыли плотную завощеную пробку. Раздраженное горло неприятно обжег глоток спиртовой травной настойки. Он едва успел вздохнуть, чтобы тут же вновь зайтись в новом приступе кашля. После, когда отдышался, посмотрел на кувшинчик. Засмеялся безумно и швырнул его об пол. И ушел. По осколкам. Оставив дверь нараспашку.